ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ МЕХАНИЗМ ТВОРЧЕСТВА

ЦЕНТРАЛЬНОЕ ЗВЕНО

Из истории вопроса

Представление о центральном звене психологического механизма творчества многолетними традициями связано с психологией творческого мышления, с исследованиями «процесса творчества».

Рассмотрение наиболее известных направлений в исследовании творческого мышления, характерных для раннего периода развития психологии творчества (интуитивизм, теория бессознательной работы, теория конструктивного интеллекта, концепция проб и ошибок, теория детерминирующих тенденций и интен-циональной направленности, концепция понимания, психология решения задач и др.), показывает, что все их достижения не выходят за границы описательно-объяснительного знания и эмпирического подхода1. Это отчетливо обнаруживается, например, на результатах наиболее общей для всех перечисленных направлений проблемы — выделения стадий (актов, этапов, ступеней, фаз, моментов и т. п.) творческой деятельности и их классификации.

В отечественной науке комплекс таких стадий применительно к художественному творчеству был описан уже Б. А. Лези-ным (1907). Им выделялись стадии труда, бессознательной работы и вдохновения. Труд, согласно Б. А. Лезину, необходим для наполнения сферы сознания содержанием, которое затем должно перерабатываться бессознательной сферой; он необходим также для стимуляции бессознательной работы и вдохновения; бессознательная работа сводится к отбору типичного. «Но как эта работа совершается, об этом, конечно, нельзя судить, это тайна, одна из семи мировых загадок» (Лезин, 1907). Вдохновение представляет собой не что иное, как «переклады-

1 Обзор литературных данных, отображающих упомянутые направления, см.: Пономарев Я. А. Психология творческого мышления. М., 1960. В отечественной литературе данные проблемы рассмотрены в работах С. Л. Рубинштейна, В. Н. Пушкина, А. М. Матюшкина, Л. И. Анциферовой, О. К. Тихомирова.

145

вание» из бессознательной сферы в Сознание уже готового вывода.

Характеристика стадий творческого процесса занимала центральное место в труде П. К. Энгельмейера (1910), согласно которому процесс работы изобретателя следует подразделять на акты: желания, знания и умения.

Первый акт (интуиции и желания, происхождения замысла) начинается с интуитивного проблеска идеи и заканчивается уяснением ее самим изобретателем. Пока налицо лишь гипотетическая идея, вероятный принцип изобретения, на уровне которого в научном творчестве стоит гипотеза, а в художественном — замысел.

Второй акт (знания и рассуждения, выработки схемы или плана) дает полный или выполнимый план, схему, где налицо все необходимое и достаточное. Механизм этого акта состоит в производстве опытов как в мыслях, так и на деле. Изобретение вырабатывается как логическое представление. Оно оказывается готовым для понимания. Его дальнейшее выполнение уже не требует творческой работы.

Третий акт (умения, конструктивного выполнения изобретения) не требует творчества. Выполнение изобретения на этом этапе с полной уверенностью в успехе может быть поручено всякому опытному специалисту.

Суммируя характеристики всех трех актов, П. К- Энгель-мейер пишет: «Покуда от изобретения имеется только идея (I акт), изобретения еще нет: вместе со схемой (II акт) изобретение дается как представление, а III акт дает ему реальное существование. В первом акте изобретение предполагается, во втором—доказывается, в третьем—осуществляется. В конце первого акта — это гипотеза, в конце второго — представление; в конце третьего — явление. Первый акт определяет его телеологически, второй — логически, третий — фактически. Первый акт дает замысел, второй — план, третий — поступок».

Психологичен, по мнению П. К. Энгельмейера, в полной мере лишь первый акт, т. е. интуитивное возникновение замысла, гипотезы, появление новой идеи. Говоря о психологической физиономии первого акта, П. К. Энгельмейер выдвигает на первое место проблему интереса, связывая с ней все специфические способности творческой личности.

Применительно к техническому и научному творчеству аналогичные стадии были описаны А. М. Блохом (1920). Подобно Энгельмейеру, он говорил о трех актах: 1) возникновения идеи (гипотезы, замысла), 2) ее доказательства и 3) реализации.

Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, рассматривая научное творчество, полагал, что этот процесс слагается по крайней мере из трех элементов: 1) накопления фактов путем наблюдений и экспериментов, 2) возникновения идеи в фантазии, 3) проверки и развития идеи.

146

Аналогичные стадии выделялись в те годы и зарубежными авторами, например Рибо (1901), Уоллесом (1926) и многими другими2. Эту традицию продолжают сейчас за рубежом и некоторые современные исследователи, например автор широкоизвестной «Синектики» Гордон (1961).

Классификации, предлагаемые разными авторами, многим отличаются друг от друга, но в своем общем виде они имеют примерно следующее содержание.

Первый этап (сознательная работа)—подготовка — особое деятельное состояние, являющееся предпосылкой для интуитивного проблеска новой идеи.

Второй этап (бессознательная работа)—созревание — бессознательная работа над проблемой, инкубация направляющей идеи.

Третий этап (переход бессознательного в сознание) — вдохновение— в результате бессознательной работы в сферу сознания поступает идея изобретения, открытия, вначале в гипотетическом виде.

Четвертый этап (сознательная работа) — развитие идеи, ее окончательное оформление и проверка.

Для описанного типа классификации характерна опора на выделение чувственных оттенков и подчеркивание бессознательной работы. В более позднем периоде характеристики чувственных оттенков, упоминания о бессознательной работе встречаются все реже. Они заменяются «более строгими», «более объективными» положениями. В целом классификации приобретают более дифференцированные формы.

Например, в работе П. М. Якобсона (1934) процесс творческой работы изобретателя подразделяется уже на семь стадий: 1) период интеллектуальной готовности; 2) усмотрение проблемы; 3) зарождение идеи — формулировка задачи, 4) поиск решения; 5) получение принципа изобретения; 6) превращение принципа в схему; 7) техническое оформление и развертывание изобретения.

Аналогичные стадии оказались выявленными в итоге многочисленных работ по психологии, направленных на изучение хода решения задач, возникающих в самых различных обстоятельствах. Предметом исследования были такие задачи: требующие для решения лишь житейского опыта; для решения которых оказываются необходимыми некоторые специальные научные знания — арифметические, геометрические, алгебраические, физические, географические, биологические и др.; требующие сообразительности; возникающие при переводе иностранного текста, в шахматной игре, в конструктивной деятельности и т. п.

2 Примерно такие же этапы были отмечены в трудах Гельмгольца, Пуанкаре, взгляды которых позднее описаны Адамаром («Исследование психологии в процессе изобретения в области математики». Перев. с франц. под ред. И. Б. Погребысского. М, 1970).

147

При сопоставлении такого рода работ обнаруживаются некоторые различия как по линии количества выделенных этапов, так и по линии их детальной характеристики, но общее явно преобладает. Всюду выделяются последовательно сменяющие друг друга фазы: 1) осознание проблемы; 2) ее разрешение; 3) проверка.

Переход от первой фазы ко второй трактуется как путь нисхождения от фактов к гипотезе, от непосредственно созерцаемого к абстрактному, от известного к неизвестному, от восприятия к собственно мыслительному аспекту решения; как путь, ведущий к открытию принципа, связывающего разрозненно представленные в проблеме факты в единое целое, подготавливающего вскрытие понятия, охватывающего все многообразие фактов проблемы.

Переход от второй фазы к третьей рассматривается обычно как дедукция, как восхождение от абстрактного к конкретному, от гипотезы, вскрывающей понятие, содержащее в себе принцип решения, обратно к фактам — к практике.

В руслах этих наиболее общих и основных фаз намечается ряд имеющих известную самостоятельность этапов.

1. Осознание проблемы. В ходе осознания проблемы подчеркивается момент возникновения проблемной ситуации. Если задача не дана в готовом виде, ее образование связывается с умением «видеть вопросы». Усмотрение вопроса констатируется обычно на основании наличия сопровождающей эмоциональной реакции (удивления, затруднения), которая затем характеризуется как непосредственная причина, заставляющая внимательно рассмотреть ситуацию, что и приводит к пониманию имеющихся данных.

Осмысление и понимание этих данных иногда выделяется в самостоятельный этап. Нахождение общего положения для всех разрозненных данных несколько проясняет взаимоотношения между ними. Понимание имеющихся фактов в свете общих теоретических положений той области знания, к которой решающий относит эти факты, определяет собой следующий этап — постановку проблемы (вопроса). Некоторые авторы связывают этот момент со специальным «умением ставить вопросы». Постановка вопроса понимается как этап, содержащий уже более общее представление о возможном решении и в первую очередь выбор направления, в котором надо искать ответ на поставленный вопрос, ту «умственную платформу», точку зрения, план, проект решения, направляющую цель, которая играет решающую роль на следующих этапах. Таким образом, осознание проблемы завершается постановкой вопроса.

2. Выработка гипотезы. Отсюда начинается разрешение проблемы. Этот этап чаще всего квалифицируется как кульминационный пункт решения, как его центральное звено, как своеобразный скачок, т. е. решающий переход от того, что видно, к

148

тому, что отсутствует. Как и на предшествующем этапе, наибольшее значение здесь придается прошлому опыту, привлечению теоретических положений, обобщенное содержание которых выводит решающего далеко за пределы наличных знаний. Использование ранее приобретенных знаний в качестве средств решения путем осмысления их и переноса в новые условия дает возможность сопоставления части условий, на основе чего строится догадка, гипотеза (предположение, идея, взятое на пробу понятие, предположительный принцип решения и т. п.).

Как отдельный этап разрешения проблемы иногда выдвигается развитие решения, где выработанная гипотеза принимается как действующая идея, как возможный, хотя еще и сомнительный способ толкования проблемы. Действующая идея проявляет ситуацию, обнаруживает ее промежуточные звенья и те скрытые связи, в которых находятся факты ситуации. Если же выдвинутая гипотеза не оправдывается, она заменяется другой.

На этом этапе подчеркивается особая роль применения известных правил, всякого рода знаний, с помощью которых осуществляется анализ и синтез исходных данных. Особое значение придается эксперименту, вид которого (умственный, действенный) зависит от рода задачи.

В конце концов на основании одной из гипотез обнаруживается в достаточной степени выраженная возможность связать данные факты единой логической нитью и вскрыть отношения их друг к другу, что и характеризует собой следующий этап, где одна из гипотез превращается в принцип решения, в рабочее понятие, на котором останавливается поиск.

Найденный принцип решения распространяется последовательно на все данные в проблеме факты, собирая их в единое целое, благодаря чему возникает возможность дать окончательное решение проблемы в строго логической форме. Вырабатывается суждение, фиксирующее решение проблемы. Пробное понятие, заключающее в себе принцип решения, превращается в логически завершенное.

3. Проверка решения. Завершающим этапом является логическое доказательство истинности данного суждения и проверка решения средствами практики. При благоприятных условиях удачно выдвинутая гипотеза превращается в теорию.

Первый из приведенных нами типов классификации более психологичен. Однако закономерности бессознательной работы обычно относились здесь к числу «мировых загадок». Хотя некоторые попытки дать общее представление о механизме центрального звена предпринимались, их содержание и в то время было тесно связано с характером профессиональной деятельности авторов. Приведем для примера точки зрения литературоведа и лингвиста Д. Н. Овсянико-Куликовского (1907) и рефлексолога В. М. Бехтерева (1924).

Свое представление о центральном звене механизма творческой деятельности Д. Н. Овсянико-Куликовский связывал с интуицией, с бессознательной работой. Основным средством в этом отношении он рассматривал язык. Слово, согласно Овся-нико-Куликовскому, — сложный психический процесс, принадлежащий к тому отделу психики, который называется мыслью. Психическая работа мысли сопряжена либо с тратой, либо со сбережением умственной силы. Сберегают ее те стороны мысли (от простейших ассоциаций до настоящих умозаключений), которые протекают в бессознательной сфере. В больших умах здесь осуществляется научная, философская и художественная интуиция, у гениев — вырабатываются великие творческие идеи. Работа эта происходит бессознательно, самопроизвольно, автоматически, не приковывая к себе внимания. Симптомом же и мерилом траты умственных сил служит именно внимание — психический акт, составляющий принадлежность сферы сознания.

В процессе мышления в сознании держится только значение слова; артикуляция и, что особенно важно, грамматическая форма слова (при использовании родного языка)—не осознаются, а осуществляются автоматически. Это последнее обстоятельство, т. е. бессознательность грамматических форм, и есгь важнейшее условие для освобождения умственной силы, в них накопленной. Освобожденная сила устремляется на лексическое значение слов. Она обрабатывает этот материал в новом направлении, подсказанном грамматической апперцепцией: грамматическая категория существительного превращается в логическую категорию вещи, грамматическая категория глагола — в логическую категорию силы и т. п. Логическая мысль — новая высшая форма мысли, возникающая за счет силы, сбереженной грамматической мыслью. Вклад бессознательной сферы в сферу сознания тем больше, чем больше он изобилует априорными категориями и общими идеями как формами мысли, силою которых сразу объединяется, объясняется, упорядочивается материал, данный в сознании. Психическая организация человека есть некоторая система сил. К ней применим закон сохранения энергии: язык сохраняет психической энергии больше, чем тратит,— остаток идет на художественное и научно-философское творчество.

В. М. Бехтерев трактует творческую ситуацию как раздражитель. Собственно, творчество есть не что иное, как реакция на такой раздражитель. В своем продуктивном выражении оно выступает как результат окончательного разрешения этой реакции или, что то же самое, определенной совокупности рефлексов.

Действие раздражителя, составляющего проблемную ситуацию, состоит в следующем. Данный раздражитель возбуждает рефлекс сосредоточения. Этот рефлекс в свою очередь вызывает благоприятный для деятельности мимико-соматический рефлекс.

150

В итоге обеспечивается подъем энергии, связанный с действием сосудодвигателей и гормонов внутренней секреции, возбуждающих мозговую деятельность.

Сосредоточение в сопутствии с мимико-соматическим рефлексом образует в мозговой деятельности доминанту3. Последняя привлекает к себе возбуждения из всех других областей мозга. Вокруг доминанты концентрируется путем воспроизведения прошлого опыта весь запасный материал, так или иначе относящийся к раздражителю-проблеме. Вместе с тем все другие процессы мозговой деятельности, не имеющие прямого отношения к раздражителю-проблеме, затормаживаются.

Таким образом, сама проблема на определенный период деятельности становится предметом сосредоточения — доминантой. Воспроизводимый под влиянием такой доминанты материал подвергается соответствующему отбору, анализируется и синтезируется на основе выработанного раньше соответствующего опыта.

Для всякого творчества, пишет В. М. Бехтерев, необходима та или иная степень одаренности и соответственное воспитание, созидающее навыки в работе. Последнее развивает склонность в сторону выявления природных дарований, благодаря чему в конце концов возникает почти непреодолимое стремление к творческой деятельности. Непосредственным же определением ее задач является окружающая среда в форме данной природы, материальной культуры и социальной обстановки, последней— в особенности (Бехтерев, 1924).

Второй тип классификации сложился как следствие отказа не только от поисков механизмов бессознательной работы, но и от признания ее как факта.

Рассмотрение второго типа классификации показывает, что данная или подобная шкала этапов может успешно применяться для анализа хода решения любой более или менее сложной познавательной проблемы. Однако уже простое наблюдение за ходом решения такого рода проблемы говорит о том, ч-то полный акт мышления может не совпадать с завершением решения какой-либо познавательной проблемы как достаточно сложной практической задачи. Отмеченные выше основные фазы, равно как и подчиненные им этапы, выступают не как психологически различные, следующие друг за другом этапы мышления, а именно как этапы решения познавательной проблемы: каждый из таких этапов может представлять собой психологически завершенную мыслительную задачу или распадаться на несколько таких задач. Результат каждого этапа специфичен своей гно-

Термин «доминанта» употребляется в данном случае в том же самом значении, в котором он представлен в «Учении о доминанте» А. А. Ухтомского (Ухтомский А. А. Собр. соч, т. 1). Вместе с тем В. М. Бехтерев делает оговорку, что к аналогичному понятию доминанты рефлексологическая школа пришла самостоятельно.

151

сеологической характеристикой, своим местом ё ходе конкретной деятельности, направленной на достижение той или иной конкретной цели, на удовлетворение той или иной потребности, т. е. тем, что не раскрывает еще специфики решения самой мыслительной задачи.

Нетрудно заметить, что только что описанные фазы и этапы могут быть с полным успехом использованы в целях анализа решения той или иной проблемы в масштабах не только индивидуального, но и общественного познания, притом такого решения, длительность которого иногда превышает сроки смены поколений.

Отсюда следует, что описанные стадии (фазы, этапы, акты и т. п.) творческого процесса есть по существу стадии решения познавательных проблем, далеко не тождественных задачам мыслительным.

Абстрактно-аналитический подход обнаруживает, что ход решения познавательных проблем нельзя сводить целиком к психическому процессу, а саму проблему нельзя отождествлять с мыслительной задачей. Такое отождествление — следствие нерасчлененности терминов «познание» и «мышление», «деятельность» и «психическая деятельность»: в действительности их денотаты принадлежат различным структурным уровням организации познавательной деятельности.

В общем виде этот вопрос подробно рассматривался нами в других работах (Пономарев, 1967, 1967а; Пономарев, Тюхтин, 1970). Здесь мы воспроизведем лишь наиболее очевидные положения.

В нашей философской и психологической литературе термины «познание» и «мышление» чаще всего употребляются в одном и том же смысле, хотя уже поверхностный анализ обнаруживает, что они не синонимы. Чтобы наглядно показать это, проделаем весьма простые рассуждения.

Жестоко закрепим за термином «мышление» тот его общепринятый смысл, в котором мышление выступает как функция мозга. Уже в таком случае нельзя отождествить данный смысл с тем, который вкладывается в термин «общественное познание». Последнее отражает реальность, связанную с деятельностью коллективов, общества. Мозг присущ лишь индивидам. Поэтому мышление как функция мозга свойственно только индивидуальному познанию.

В индивидуальном познании человека обычно выделяют две ступени: высшую — опосредствованную, вербально логическую и низшую — непосредственно чувственную. Анализ фило- и онтогенеза индивидуального познания говорит о том, что в филогенезе высшая ступень индивидуального познания складывалась в общении индивидов, в их совместной деятельности, направленной на удовлетворение общественных потребностей групп этих индивидов. Такого рода общественная деятельность разви-

152

вала и самих индивидов. Лишь после своего достаточного развития, т. е. после прохождения всех необходимых и достаточных для такого развития этапов, после достижения известной зрелости общественного познания, оно смогло стать (путем интериоризации) достоянием каждого достаточно интеллектуально развитого индивида. Высшая форма индивидуального познания по своему происхождению всегда остается формой общественного познания, хотя на своих высших этапах развития такое познание способно осуществляться в известных условиях и пределах (определяемых в том числе и факторами разделения труда) и отдельно взятыми индивидами. Вместе с тем, рассматривая общественное познание, мы не найдем в нем низшей — непосредственно чувственной — ступени. У общества нет специальных органов чувств, которые бы обеспечили ему данную ступень познания. Продукты общественного познания существуют лишь в форме понятий, зафиксированных посредством языка (и других аналогичных формах — носителях общественного познания). Высшая форма индивидуального познания не существует реально в отрыве от низшей — чувственной — формы. Мышление как функцию мозга нельзя представить себе оторванным от чувственности.

Взаимоотношения общества и индивида строятся по принципу «опредмечивания способностей» индивидов, включения их в сферу общественных отношений людей, общественного производства, развитие которых подчиняется специфическим для них социальным закономерностям, и последующего присвоения индивидами этих опредмеченных, включенных в общественное производство человеческих способностей.

Богатства общественного производства, общественного познания слагаются из продуктов деятельности индивидов, но эти богатства не представляют собой простой суммы данных продуктов. Попадая в сферы развития общественного производства, общественного познания, продукты деятельности людей приобретают новую функцию. Они становятся условиями и предметами деятельности других индивидов, преобразуются ими. Через случайность (деятельность отдельных индивидов) в развитии общественного познания проявляется необходимость, определяемая не законами психической деятельности самого индивида, а законами развития общественного производства. Индивиды — звенья, опосредствующие взаимодействия социальной формы.

Если мы, рассматривая развитие общественного познания, станем объяснять, например, тот факт, что теория относительности появилась после развития классической механики индивидуальными психологическими особенностями мышления Эйнштейна и Ньютона, то впадем в грубейшую ошибку. Направление развития науки от Ньютона к Эйнштейну определяется закономерностями развития общественного познания, а не закономерностями, управляющими мышлением индивида.

153

Каждый современный индивид застает уже сложившийся общественно-исторический опыт, представленный промышленностью, наукой и т. п. Этот опыт — интеграл определенных способностей индивидов, развитие которых само в свою очередь определялось этим опытом, происходило во многих поколениях людей и не только не является продуктом деятельности какого-либо отдельного индивида, но и по самой своей сути не могло быть таким продуктом. Индивид присваивает часть этого опыта и в меру своих сил обогащает его.

Термин «мышление», взятый в его психологическом смысле, не тождествен, конечно, и термину «индивидуальное познание».

Индивидуальное познание есть прежде всего одна из форм конкретной деятельности человека. Уже поэтому исследование такого познания как конкретной формы деятельности выходит за пределы предмета психологии. Психология не раскрывает познания индивида в его конкретной полноте. Она исследует лишь психологический структурный уровень организации этой конкретной деятельности.

Возвратимся ко второму типу традиционной классификации «стадий творческого процесса».

Традиционная психология мышления в большинстве случаев лишь констатировала факты усмотрения проблемы и постановки вопроса, вскрытия принципа и нахождения решения, давала логическую характеристику следующих друг за другом звеньев познавательной задачи, связанных одной общей целью деятельности. Она не объясняла психологически самого главного — каков психологический механизм «усмотрения» проблемы и постановки вопроса, как, посредством каких психологических механизмов осуществляется перенос и выработка гипотезы, выявляется принцип ее решения и т. п.

Уделяя много внимания выявлению стадий решения познавательной задачи и их соотнесению друг с другом, психология мышления не объясняла вместе с тем, каким образом осуществляется переход от одной стадии к другой, не раскрывала в достаточной мере внутреннего содержания каждой из отдельно взятых стадий, не обращала внимания на те события, которые происходят в то время, пока решение задерживается на какой-либо одной стадии. Отождествляя познавательную проблему с задачей мыслительной, а тем самым и мышление с познанием, логическое с психологическим, она не могла не только должным образом изучить, но даже выделить собственный предмет исследования.

Этот же недостаток психологии мышления отчетливо выделялся и в некоторых попытках теоретического освещения ее состояния.

Так, например, С. Л. Рубинштейн (1957) совершенно справедливо считал главным недостатком психологического исследования мышления то, что за внешними результативными выра-

жениями мыслительной деятельности не вскрывается процесс, к ним приводящий. Однако это, несомненно, правильное само по себе положение влечет за собой необходимость дальнейшего уточнения самого понятия «процесс».

Если воспользоваться общеупотребительным определением процесса как совокупности последовательных изменений какого-либо предмета или явления, как последовательной закономерной смены состояний в развитии чего-либо, не внося в это определение необходимых уточнений, то нельзя не натолкнуться на противоречия.

Действительно, в психологии мышления имеется множество уже отмеченных выше подробных и точных описаний хода решения познавательной задачи, в которых скрупулезно зафиксированы последовательные изменения позиции субъекта. Почему же эти описания не представляют собой отображения процесса? Они, безусловно, отображают известный процесс. Поэтому и возникает вопрос: является ли процесс, представленный различными стадиями решения познавательной задачи, процессом психическим или же он оказывается процессом логическим, а может быть в нем содержится и то и другое, но неизвестно, в каком взаимоотношении. Даже если предположить, что данному явлению присуща и психологическая природа, то остается нерешенным вопрос: исчерпывает ли характеристика этого процесса психологическую характеристику сущности мышления?

Таким образом, мы приходим к выводу, что ход решения познавательных задач нельзя сводить целиком к психическому процессу, а познавательную проблему не следует отождествлять с задачей мыслительной. Познавательная задача может совпадать с мыслительной лишь при предельно ограниченном объеме первой. Но такое совпадение возможно только в предельном случае и далеко не обязательно. Наоборот, наиболее типично разделение познавательной и мыслительной задач. В большинстве проблемных ситуаций решение познавательной задачи предполагает решение длинного цикла мыслительных задач, когда благодаря неизбежным многократным превращениям психического процесса в его продукт (и наоборот) возникает цепочка знаний, прерывающих собой поток мышления, квантующих его. В психологическом плане мышление не тождественно не только общественному познанию, но и индивидуальному познанию.

Необходимость комплексного подхода к проблеме творчества в полной мере распространяется и на изучение творческого процесса.

Впрочем, на то обстоятельство, что далеко не все стадии творческого процесса психологичны, в отечественной литературе неоднократно обращалось внимание уже в раннем периоде исследования. По мнению П. К- Энгельмейера (1910), М. А. Блоха (1920) и других исследователей, в полной мере психологич-

ным оказывается лишь первый акт (этап) процесса творчества— возникновение замысла, гипотезы, появление новой идеи.

Говоря о психологическом механизме этого этапа, большинство авторов начального периода связывали его, как это уже неоднократно нами упоминалось, с интуицией, бессознательной работой, противопоставляя ее логическому анализу.

Положение о том, что познавательная задача находится исключительно в компетенции психологии, оказалось характерным для периода 30—40-х годов, т. е. именно тогда, когда психологический анализ мышления в значительной степени замещался теоретико-познавательным и логическим анализом.

В 50-х годах точка зрения на психологию процесса творчества меняется. А. Н. Леонтьев (1954) выделяет в процессе решения новой для человека задачи два основных этапа — нахождение принципа решения и его применение, считая наиболее выраженным предметом психологического исследования именно события первого этапа. И. С. Сумбаев (1957), характеризуя процесс творчества, в принципе повторяет точку зрения П. К. Эн-гельмейера и М. А. Блоха. Отчетливое разграничение логического и психологического в анализе познавательно-психологического механизма проводит Б. М. Кедров (1958). Аналогичной точки зрения стали придерживаться с того времени и многие другие авторы. Подобная точка зрения встречается не только в работах психологов, но и философов. Несводимость процесса научного творчества к логическим операциям отмечает, например, П. В. Копнин (1965), считая такое утверждение почти общепризнанным. Новые знания не только могут не следовать логически из предшествующих, но и вступать с ними в противоречие. «Скачок мысли в процессе открытия совершается интуитивно, и наука определенное время оперирует положением, истинность которого она не может строго логически обосновать» (Копнин, 1965). Однако нельзя сказать, что такая позиция оказалась со временем единственной. Правильнее говорить о том, что в подходе к разрешению вопроса о закономерностях получения новых знаний до сих пор сохраняются две издавно существующие противоположные тенденции. Согласно одной — достижение нового знания есть плавный логический акт; другая— связывает достижение нового знания с обязательным отступлением от ранее установленной логики, с вклиниванием интуитивного момента.

На стороне первой тенденции — практические успехи, наличие постоянно совершенствующегося логического аппарата, казалось бы, ведущего к «логике открытия». Это не единственный козырь «логической концепции». Многим она импонирует «строгостью» методологической позиции, твердым противостоянием интуитивизму. Чтобы не отдать всю логику на откуп иррационализма, надо понять логический механизм интуиции — этого требует, например, В. С. Библер (1967).

На стороне второй тенденций — описания хода открытий, зафиксированные в истории науки, воспоминания многих творцов науки, никак не укладывающиеся в рамки логической концепции. Опираясь на них, сторонники второй тенденции утверждают, что процесс научного творчества не сводится к производству логических операций. Выводное знание, оказываясь новым, продуктивным, не является творческим. Путь к принципиально новым, творческим результатам лежит через интуитивные решения, процесс которых не осознается их созидателями.

Сторонники второй тенденции не отвергают, конечно, роли логики в научном открытии. Она необходима как на стадии его подготовки, так и на стадии разработки. Однако переход от первой стадии к последней осуществляется интуитивным путем, не сводимым к механизмам выводного знания.

Вместе с тем научный анализ интуиции до сих пор сводился в большинстве случаев лишь к описанию достигнутых с ее помощью результатов. И если ход логического вывода хорошо известен науке, то о механизме творческой интуиции наука почти ничего не может сказать. Это и есть главная причина, в силу которой понятие интуиции чаще всего оттесняется за грани науки.

Но если правы сторонники второй тенденции, то вместе с тем за грани науки оттесняется и один из центральных вопросов исследования научного творчества.

Возникает естественный вопрос: стоит ли отдавать «без боя» теоретическую интерпретацию интуиции на откуп мистическому интуитивизму? Не рациональнее ли попытаться изучить механизм интуиции с диалектико-материалистических позиций? Весьма вероятно, что этот механизм лежит не в сфере логического, а в сфере интимно-психологического. Тогда выход в эту сферу и будет путем преодоления мистификации интуиции.

Плодотворную почву для углубления понимания поставленного вопроса дает анализ современных кибернетических моделей научного творчества.

В шестидесятые годы на фоне пестрой и смутной картины разнообразных исследований научного творчества несомненную рельефность получило направление машинного моделирования познавательных процессов. Добившись существенных практических успехов, широкого распространения своей точки зрения, некоторые представители этого направления заявили, что они склонны считать современные машинные программы решений сложных познавательных проблем, использующие так называемые эвристические методы — «эвристические программы», чуть ли не единственным плодотворным путем исследования интеллектуальной стороны творчества человека, теорией творческого мышления.

Особенность эвристических программ состоит, как известно, в стремлении приблизить слепой «систематический» машинный

поиск решения к более экономному и эффективному способу человека. Новый тип программ, по мысли его авторов, должен опираться на ту особенность поиска человека, которая называется догадкой, делающей поиск зрячим, опрокидывающей необходимость исчерпывающего перебора вариантов.

Термин «догадка» не имеет определенного научного значения. В эвристических программах «догадки» представлены комплексами формализованных «эвристических» правил (способов, приемов, методов, эвристик), выведенных на основе анализа решения проблем человеком.

Примером таких догадок могут служить, конечно, не только те, которые использовались для составления машинных программ (например, эвристики, взятые из теории и практики шахматной игры и позволяющие резко сокращать число подлежащих рассмотрению ходов в каждой позиции при составлении программ для игры в шахматы (см., например, Ньюэлл, Шоу, Саймон, 1967), но и те, совокупность которых предлагается в качестве общей методики решения математических задач Пойей (1959), и те, к которым прибегают авторы методик решения изобретательских задач (см., например. Альтшуллер, 1961, 1956).

Каждое из таких правил при составлении программ для электронных вычислительных машин строго формализуется; внутри сферы действия каждого из них тип и последовательность операций жестко соответствуют принципам строгой дедукции; однако в связях между правилами нет аналогичной жесткости; комплекс таких правил не тождествен алгоритму в его строгом понимании (см., например, Ланда, 1967).

Отсутствие жестких связей внутри комплекса опирающихся на догадки правил (эвристик) приводит к тому, что эвристический поиск не гарантирует, подобно систематическому, успеха, но существенно расширяет класс задач, решения которых могут быть переданы компьютерам.

Против утверждения о том, что кибернетические модели, основанные на эвристическом программировании, отображают некоторые стороны интеллектуальной деятельности человека, нельзя выдвинуть принципиальных возражений. Такая их характеристика бесспорна. Полемике подлежит группа других, тесно взаимосвязанных между собой вопросов: 1) действительно ли посредством эвристических программ моделируются решения именно творческих задач, может ли эвристическое программирование претендовать на разработку теории творческого мышления по данному основанию; 2) какие именно стороны человеческой деятельности отображаются средствами эвристического программирования: та ли сторона, которая подчиняется логическим законам, или интимно-психологическая сторона, или же их комплекс; 3) в каком отношении находится эвристическое программирование к двум противоположным тенденциям в под-

ходе к изучению вопроса о закономерностях достижения новых знаний, к какой тенденции оно примыкает — к «логической» или к «интуитивной», или же оно преодолевает обе эти тенденции.

Переходя к вопросу о том, действительно ли эвристические программы моделируют решения творческих задач, сопоставим положения авторов эвристических программ с теми, которые сложились в предшествующей им психологии творчества, что, кстати сказать, отчасти проделано ими самими. Пионеры эвристического программирования — Ньюэлл, Шоу и Саймон — достаточно отчетливо высказывают свое отношение к предшествующим исследованиям психологии творчества, например в статье «Процессы творческого мышления» (1965)-

«Что подразумевается под объяснением творческого процесса? В литературе, опубликованной по этому вопросу, описывались этапы мышления при решении трудных проблем и обсуждались процессы, которые имели место на каждом этапе. Интерес фокусировался особенно на наиболее драматических и таинственных сторонах творчества — на бессознательных процессах, которые, как предполагается, протекают в течение «инкубационного периода», на воображении, включенном в творческое мышление, и его значении для эффективности мышления и, наконец, на явлении «озарения», внезапном инсайте, который завершает решение проблемы, исследуемой длительный период времени».

Авторы отдают долг вежливости исследованиям всех этих вопросов, называя их «интересными». Но именно лишь долг вежливости. Затем они просто отмахиваются от них, не находя в подобного рода исследованиях достаточной научности.

В данном контексте целесообразно воспроизвести позицию А. В. Брушлинского (1967), выступающего против разделения терминов «воображение» и «мышление» на том основании, что первое очень часто определяют как «относительно свободную и произвольную» часть, сторону творчества, которая не подчиняется чисто логическим законам мышления. А. В. Брушлинский не находит в современных исследованиях воображения необходимой степени научности, хотя и не отрицает, что за явлениями, описываемыми как воображение, скрывается известный смысл. А. В. Брушлинский допускает мысль о том, что в психологическом смысле мышление действительно выходит за пределы логических законов, имеет известный «остаток». Но этот остаток нельзя называть воображением, поскольку неизвестно, каким он подчиняется законам.

Как уже мы отмечали, сторонники сведения теории творческого мышления к теории машинного решения сложных познавательных проблем, в частности Ньюэлл, Шоу и Саймон, фактически игнорируют упомянутый «остаток». Однако этот «остаток» немедленно дает о себе знать в их же собственных рассуждениях, идущих теперь уже под несколько иным углом

зрения, — там, где авторы непосредственно сталкиваются с необходимостью оценить правомерность отнесения моделируемых ими решений проблем к проблемам творческим по какому-либо критерию. Недостатки использованных при этом критериев (которые рассмотрены нами в первой главе данной работы, с. 12) приводят к тому, что различия между задачами, требующими либо творческих, либо нетворческих решений, стираются, а место творческой деятельности занимает нетворческая.

Обратимся ко второму вопросу — вопросу о том, какую сферу мыслительной деятельности человека отображают эвристические программы: ту, которая подчиняется логическим законам, или интимно-психологическую, или их комплекс.

Есть точка зрения, согласно которой кибернетические модели в плане рассматриваемого вопроса универсальны: прибегая к средствам логики в исполнительном алгоритме, реализующим какую-либо отдельно взятую догадку (эвристическое правило, эвристический метод), они впитывают в себя и сами догадки, т. е. явления интимно-психологические (согласно рассматриваемой точке зрения), охватывая тем самым обе сферы. Насколько справедлива такая позиция?

Истинность проецирования природы одной из сторон данных моделей на логическое не вызывает сомнений. Спорным может быть лишь правомерность проецирования ее другой стороны на сферу интимно-психологического4.

Необходимо, однако, признать, что претензия на психологичность природы рассматриваемых моделей, несомненно, имеет ряд важных оснований. Пожалуй, самое главное из них — способ выработки эвристических правил.

Такие правила не выводятся непосредственно логически, как, например, в случае составления систематических программ. Здесь составители эвристических программ используют иные источники. Они обращаются к теории проблем, решение которых предстоит программировать, например к теории шахмат — при составлении программ для игры в шахматы, к теории музыки— при составлении программ сочиняющих музыку. Обычно данные, сосредоточенные в теориях, оказываются недостаточными. Тогда помощь оказывает непосредственное обращение к деятельности человека, успешно решающего аналогичные проблемы.

Конечно, любая сфера логической интеллектуальной деятельности человека вместе с тем и психолсгична, поскольку, например, любые дедуктивные операции, совершаемые мыслящим человеком, имеют строго определенный психологический механизм, четкость работы которого — необходимое условие соответствия хода этих операций правилам дедукции. Однако логическая сторона интеллектуальной деятельности может быть отвлечена от ее психологического механизма, от познающего субъекта, в то время как ее интимно-психологическая сторона не допускает подобного отвлечения.

Методами получения исходных данных в последнем случае оказываются использование собственного опыта и наблюдения за ходом решения проблем другими людьми, т. е. самонаблюдение, наблюдение и опрос5, — те самые пути, которыми пользуется (и ограничивается) традиционная психология при изучении мышления человека-Общность методов, используемых эвристическим программированием и традиционной психологией мышления, не ограничивается лишь областью добывания исходных данных. Аналогичны и принципы анализа полученного. Они сводятся к рассмотрению результативной стороны решения проблемы и ее составных звеньев. Аналогично и совершенствование накапливаемых данных — в обеих сферах оно происходит путем постепенных эмпирических обобщений.

Можно, конечно, упрекать [как это делает, например, В. Н. Пушкин (1967)] некоторых составителей эвристических программ в том, что они в силу неосведомленности не используют всего богатства, накопленного традиционной психологией мышления. Однако — это частный упрек. Принципиально все они находятся на уровне такой психологии, хотя и повторяют зачастую уже ранее проделанную ею работу. К тому же у составителей эвристических программ есть по сравнению с представителями традиционной психологии известные преимущества: гипотезы и теории традиционных психологов весьма трудно поддаются строгому контролю; однако относительно успешное решение проблемы электронной вычислительной машиной, работающей по эвристической программе, не может быть достигнуто, если положенные в основу этой программы эвристики далеки от истины. Поэтому можно утверждать, что эвристические программы выступают тем самым также и в функции средств проверки теорий и гипотез традиционной психологии мышления. Такое очевидное их преимущество перед традиционной психологией и дает право связывать эвристическое программирование с теорией творческого мышления.

Получается, что современные исследования в области искусственного и машинного моделирования познавательных процессов принципиально способны впитать в себя и практически впитывают (отбрасывая, уточняя, совершенствуя) все то, что содержится в традиционной психологии мышления. Притом кибернетическое моделирование интеллектуальной деятельности человека с помощью электронных вычислительных машин оказывается необходимым (а может быть, и решающим) дополнением к принципам традиционных психологических исследований, поднимающим результаты этих исследований до ранга относительно точного знания, степень приближенности которого может быть во всяком случае в известной мере установлена.

При таком подходе положение, согласно которому эвристическая программа для электронной вычислительной машины является единственно возможной теорией творческого мышления, едва ли можно опровергнуть.

Это важно в методологическом отношении- Тот факт, что на сегодняшний день решение некоторых сложных проблем человеком значительно эффективнее, чем электронной вычислительной машиной, программа которой построена на эвристических принципах, сам по себе еще ни о чем не говорит: эвристическое программирование— молодая отрасль кибернетики, только что набирающая силы, и судить по ее первым шагам о пределах ее принципиальных возможностей было бы ошибкой. Вместе с тем, принимая безоговорочно положение, согласно которому эвристические машинные программы и есть теория творческого мышления, мы тем самым принимаем однозначное решение проблемы соотношения мышления человека с работой моделирующей его электронной вычислительной машины (Пушкин, 1965): то и другое должно быть принципиально тождественным. В таком случае проблема исследования творческого мышления предельно упрощается. Вопрос о том, представляет ли достижение нового знания логический акт или оно предполагает обязательное отступление от ранее установленной логики, опосредствуется интуицией, отпадает. Эвристическое программирование занимает место долгожданной «логики открытий». Отпадают и другие острейшие вопросы исследования механизмов научного творчества, связанные с неосознаваемостью процесса выборки нового принципа, нового подхода к решению проблемы. Соответствующие высказывания творцов науки при таком подходе должны быть отнесены к разряду иллюзий.

Казалось бы, это весьма подкупающее принципиальное решение. С другой стороны, оно предельно консервативно. Оно находится в явном противоречии со множеством эмпирически накопленных данных об интуитивности, неосознаваемости процесса достижения нового знания. Несомненно поэтому: многие исследователи никак не могут принять такое решение безоговорочно (хотя большинство из них не затрагивает, не касается в своих работах интуитивных, неосознаваемых моментов творчества).

Но кто же повинен в сложившейся ситуации? Кто повинен в том, что положение: «Теория машинной программы и есть теория творческого мышления» — вызвало такие бурные споры, а не было просто отвергнуто как явно несостоятельное?

Может быть, претензии исследователей в области машинного программирования решений сложных познавательных проблем оказались необоснованно нескромными? Нет. Как нами было уже показано, для возведения эвристических программ в ранг теории творческого мышления у авторов этих программ были достаточные основания. Однако этими основаниями послужила именно традиционная психология мышления. Видимо, претензии авторов машинных программ не самопроизвольны. Они санкционированы традиционной психологией.

Получается, что спор о правомерности или неправомерности теоретических претензий авторов эвристических программ превращается в спор о предмете психологии мышления, в вопрос о необходимости пересмотра ее традиционных устоев.

Очень интересен сам по себе тот факт, что эвристическое программирование как бы дифференцирует предмет психологии мышления (в этом и состоит его важный вклад в психологическую теорию мышления)- То, что прежде было представлено в нем глобально, нерасчлененно,— раздваивается. Некоторая его часть (достигшая соответствующего уровня научности) как бы поглощается, ассимилируется машинными программами и выпадает из круга актуальных психологических проблем, переставая быть проблемой, переходя в область изучеР"«го6. Но за изученным остается «нечто», известный «остаток», о котором говорил А. В. Брушлинский. Это «нечто», этот «остаток» и попадает теперь в зону пристального внимания психологов. Предмет психологии мышления приобретает весьма ценную динамику, приводящую к постоянному углублению его содержания.

Для решения вопроса о том, моделирует ли эвристическое программирование интимно-психологическую сферу, решающее значение имеет выяснение природы эвристических правил и их комплексов. В данном смысле это — «ахиллесова пята» кибернетических моделей творчества.

Создание машинных программ еще не означает создания теории человеческого мышления. Об этом говорил, например, О. К- Тихомиров (1967а), рассматривая факты несовпадения решения задач человеком и машиной. Об этом говорил И. М. Ро-зет (1967), показывая, что эвристические программы нельзя отождествлять с психологическими закономерностями, подобно тому, как приемы мнемотехники не могут быть приравнены к законам памяти.

В. Н- Пушкин (19676) обратил особое внимание на вопрос о причинах, обусловливающих такие обстоятельства. Сопоставляя эвристические приемы с эвристической деятельностью человека, он подчеркнул, что современные эвристики, понимаемые как приемы, учитывают только результат такой деятельности. Совершенствование теории автоматов требует постоянного углубления понимания процессов выработки приемов. Последнее и составляет прямую задачу психологии творческого мышления.

Поскольку источник построения эвристических программ — решение сложных проблем человеком, постольку уровень раз-

8 Хотя это и ие означает, что изученным оказывается психологический механизм этой части.

Вития этой области знания находится в полной зависимости от того, в какой мере продвинуто изучение человеческого решения. Совершенно очевидно, что догадка, составляющая основу эвристических планов, берется составителями эвристических программ лишь как совершившийся факт (на макроуровне); процесс возникновения догадки (микроуровень) остается не вскрытым.

Известно, что исследования макроуровня решения проблем человеком имеют многовековую давность и описаны многими авторами. Готовность этих данных к использованию при составлении эвристических программ зависит от степени их обобщенности, систематизированности (установления связей внутри комплекса эвристических правил). Однако до сих пор принципы обобщения и систематизации черпаются из самого же макроуровня и поэтому они условны, субъективны. В этом смысле создание современных эвристических программ можно было бы сравнить с искусством соединения металлов в сплавы, каким оно было вплоть до второй половины XIX в., т. е. до возникновения металлографии.

Рассмотрим третий вопрос: в каком отношении находится эвристическое программирование к двум противоположным тенденциям в подходе к изучению проблемы закономерностей достижения новых знаний; к какой тенденции оно примыкает — к логической, интуитивной или же оно преодолевает обе эти тенденции?

Как только что было показано, утверждение, согласно которому эвристическое программирование будто бы преодолевает противоположность логической и интуитивной концепций, основано на слабостях традиционной психологии мышления: ведь изучение процесса возникновения догадки недоступно не только эвристическому программированию, но и самой традиционной психологии мышления.

В последнее время разными авторами многократно высказывались мнения о том, что эвристическое программирование не охватывает ключевых звеньев психологической стороны мышления. Но эти мнения чаще всего не подкрепляются доказательствами, ограничиваясь ссылками на то, что такое программирование не вскрывает процесс, приводящий к тем или иным внешним результативным выражениям мышления.

Мы уже говорили, что само по себе указание на необходимость вскрытия процесса мышления важно, но еще недостаточно для решения поставленного вопроса. Для этого необходимо установить, какой процесс имеется в виду: логический (и тот, стоящий за ним психологический процесс, который изучался традиционной психологией мышления) или интуитивный — интимно-психологический.

Но первая тенденция отрицает саму реальность интуиции, считает ее фикцией.

Становится очевидным, что решение вопроса об отношении эвристического программирования к логической и интуитивной концепциям творчества зависит прежде всего от того, как понимается само взаимоотношение этих концепций, как понимается взаимоотношение логического и психологического.

В теоретическом плане трудности решения вопроса взаимоотношения логического и психологического связаны, как нам представляется, с уже рассмотренной нами специфической особенностью современного состояния психологической теории, с пониманием вопроса о природе психического. Серьезным тормозом на пути действенного анализа взаимоотношения логического и психологического оказывается широко распространенное до сих пор неправомерное сведение психического к идеальному.

Это сведение приводит к тому, что микроанализ достижения нового знания выпадает из зоны внимания исследователей. Психические события описываются лишь в их предметной отнесенности как идеальные образы вещей, и единственной формой научного анализа мышления оказывается логический анализ его продуктов, выраженных в данной предметной отнесеииости. Такая подмена и влечет за собой сведение интеллектуального механизма открытий, изобретений всецело к цепи логических операций.

Детальный анализ вопроса об отношении логического и психологического выходит за пределы задачи данной работы. Мы рассмотрим только одно ключевое положение, связанное с выявлением той реальности, которая составляет исходную основу любого предмета логического исследования, положение, связанное с выявлением собственно логического в его исходных формах, т. е. с пониманием логического не как науки о нем, или логического, добытого в специальных теоретических исследованиях, а как явления, непосредственно присущего объективной реальности, вне зависимости от того, исследуется оно познающим человеком или не исследуется.

Однако прежде-чем непосредственно перейти к рассмотрению взаимоотношения психологического и логического, необходимо рассмотреть в самом общем виде вопрос о внутренней неоднородности психического, о наличии внутри его различных структурных уровней организации.

Как уже упоминалось, в онтологическом аспекте психическое рассматривается нами как один из структурных уровней организации жизни, как сигнальное взаимодействие субъекта с объектом. Абстрактно-аналитический подход, распространяясь на аспект развития психического, вскрывает его внутреннюю неоднородность (мы будем рассматривать эту неоднородность в основном на стадии человека), наличие в самом психическом различных структурных уровней организации, взаимоотношения которых отвечают общим принципам взаимодействия и развития.

165

Во второй главе данной книги мы уже упоминали в общих чертах о целом комплексе внутрипсихических структурных уровней. Однако сейчас мы проведем в этом комплексе лишь самую грубую дифференцировку, обобщенно выделяя лишь два основных уровня.

Главные особенности двух этих уровней отображены в целом ряде понятий. Одна из групп данного ряда уже давно фигурировала в психологии-—это «бессознательное и сознательное», «целенаправленное и нецеленаправленное-*, «преднамеренное и непреднамеренное», «импульсивное и волевое» и т. п. Другая группа понятий, отображающих по существу ту же самую реальность, выдвинута И. П. Павловым — это «первосигнальное и второсигнальное». За обоими уровнями можно было бы закрепить любую пару вышеупомянутых терминов. Однако в контексте абстрактно-аналитического подхода их целесообразнее называть «базальным и надстроечным»7.

Рассмотрим общие различия между этими уровнями. Филогенетическое расчленение их очевидно: психическое у животных ограничено теми возможностями, которые характеризуют принципиальные особенности изолированно рассматриваемого базального уровня высшей стадии развития психического (у человека), где над базальным уровнем появляется надстроечный.

Различия двух названных уровней выступают и в особенностях специфических способов, которыми живые системы взаимодействуют с окружающим на стадиях животного и человека.

Животные только приспосабливаются к среде, они не преобразуют среду целенаправленно. Человек наряду с аналогичным приспособлением взаимодействует со средой иным, специфическим только для него способом. Наиболее характерным для этого специфического способа является то, что человек, как говорят, подчиняет природу себе, т. е. сознательно, целе-

Толчком к расчленению базального и надстроечного уровней послужили для нас положения И. П. Павлова о первой и второй сигнальных системах; непосредственным основанием — наши эксперименты по изучению психологической неоднородности результата предметного действия человека. Анализ этих экспериментов показал, что содержание, которое следует вкладывать в понятия базального и надстроечного уровней и особенно в те черты, которые характеризуют их взаимоотношения, несколько отлично от содержания понятий первой и второй сигнальных систем и их взаимодействия.

Мы уже говорили, рассматривая так называемую биосоциальную проблему (с. 113), о том, что понятие «надстроечный уровень» оказывается вполне адекватным лишь относительно той предшествующей конкретной системы, которая преобразуется в новую, развивающуюся. Развитие новой системы идет по принципу «перестройки», но лишь до того момента, пока низшие структурные уровни ие приобретают полной возможности к удовлетворению любых запросов высших.

направленно преобразует среду. Более подробно об этом мы уже говорили в связи с «биосоциальной проблемой».

Типичные черты базального уровня со всей отчетливостью обнаруживаются именно на стадии развития психического у животных, где данный уровень оказывается единственным уровнем психического, включенным в зоологические внутривидовые и межвидовые взаимодействия, которыми он и направляется, регулируется «сверху».

Процесс базального уровня проявляется в том, что чаще всего обозначается терминами «внешняя деятельность», «поведение». В контексте абстрактно-аналитического подхода мы говорим, что данный процесс протекает «во внешнем плане» (имея в виду, что на стадии человека психический процесс может протекать и «во внутреннем плане» — об этом будем говорить позднее).

Объекты базального уровня воплощены только в предметах (явлениях)-оригиналах (этим положением мы утверждаем, что любой вид объектных моделей не имеет на стадии животного специфического сигнального значения). На полюсе субъекта — базальные (первичные, конкретные, изобразительные, непосредственные) модели. Рассмотрим эту сторону вопроса подробнее.

Мы уже говорили, что в неорганической природе процесс отражения не выделен в особый процесс, отличный от физических взаимодействий, т. е. процессы взаимодействия и взаимоотражения вещей тождественны между собой: взаимная передача и преобразование структур взаимодействующих вещей суть внутренняя характеристика, сторона самих физических взаимодействий, которая не имеет никакой дополнительной функции (что имеет место в живой природе). Поэтому и результаты внутренних или же внешних физических взаимодействий совпадают с продуктами отражения в неорганической природе.

До появления жизни структуры одних предметов, отраженные в их отпечатках в других предметах, оставались потенциальными феноменами, не имеющими особого значения. Поэтому и отражения в неживой природе, не включенные в сферу познавательной деятельности человека, можно назвать отражениями, моделями лишь с известной мерой условности: они не выступают в специфической для них функции. Следовательно, такого типа модели являются лишь предшественниками подлинных моделей, как бы прамоделями.

Вместе с тем всякая модель (даже и прамодель), возникающая в неживой природе и не включенная в познавательную деятельность человека, потенциально уже содержит в себе известную структурную информацию о предмете-оригинале (т. е. содержит его копию). Любая прамодель становится моделью в собственном смысле именно тогда, когда потенциально содер-

167

жащаяся в ней информация выделяется, перерабатывается и используется в специфическом направлении. Мы уже упоминали о плодотворных попытках определить жизнь как высокоустойчивое состояние вещества, использующее для выработки сохраняющих живую систему реакций информацию, кодируемую состояниями элементов этого вещества. Отражение, включающее в себя использование структуры, информации, есть качественно новый тип отражения по сравнению с тем, который свойствен неживой природе. Принцип такого типа отражения характеризует сущность психического отражения.

С одной стороны, мы вправе утверждать, что в основе принципа построения поведения животных лежит потенциальная связь оригинал —копия: если бы модели действительности, формирующиеся в мозгу высокоразвитого животного, не соответствовали этой действительности, не копировали ее, животное не смогло бы приспособиться к окружающей среде. С другой стороны, есть достаточное основание считать, что актуально связь оригинал — копия для животных не существует. Об этом можно судить уже на том основании, что ни одно животное не пользуется потенциальными связями оригинал — копия, имеющимися в окружающей их действительности. Предметы, включающие в себе модели других предметов, выступают для животных не как предметы — модели, а просто как предметы, и если такой предмет становится сигналом, то включенная в него модель другого предмета не имеет при этом никакого значения. Иными словами, единственный вид моделей, адекватно использующихся животными для ориентации во времени и пространстве,— это их собственные динамические мозговые модели действительности (субъектные модели), содержащиеся в структурах их организма, у высших животных — в первую очередь в мозгу. В мире животных функционируют лишь потенциальные связи оригинал — копия, где носителем копии является само животное. Копия в подлинном смысле здесь остается еще в значительной мере сопутствующим феноменом. Она содержится в модели (иначе модель не была бы моделью), но не отвлекается животным от этой модели (животное не перекодирует составляющую копию информацию). Оно использует в целях ориентировки лишь ту же самую модель, в которой изначально была отображена данная копия. Поэтому связи оригинал — копия, в которых носитель копии не совпадает с веществом самого животного, т. е. связи оригинал — копия, находящиеся среди предметов окружающей животное действительности, не могут быть использованы животным для адекватного ориентирования во времени и пространстве-

В современной сравнительной психологии этот вопрос остается еще спорным. Видимо, относительно животных правильнее всего говорить о зачатках способности к использованию объектных моделей в качестве сигналов. Эти зачатки должны быть

168

равносильны по степени своего развития зачаткам социальной, орудийной деятельности животных. Те основания, которые нередко выдвигала зоопсихология для доказательства противоположного тезиса, по нашему мнению, иллюзорны. Об этом говорят не только исследования павловской школы, но и практика дрессировки. Любой сигнальный жест дрессировщика есть не программа будущего поведения животного, а сжатый элемент исходной ситуации дрессировки; то же самое следует сказать относительно слуховой, тактильной и прочих сигнализаций. Ищейке бессмысленно показывать портрет преступника. Гончая не пойдет по отпечаткам лап зверя по снегу, если их лишить запаха. Короче говоря, модель, находящаяся вне животного (объектная модель) и содержащая в себе копию какого-либо предмета, ситуации, не может стать для животного адекватным сигналом. Для него адекватным сигналом может стать только элемент данного предмета, данной ситуации.

Известны случаи, когда животным (медведям, собакам, тиграм, обезьянам) демонстрировались кинофильмы с соответствующим для данных животных сюжетом: на экране появлялись их сородичи и враги, лакомая пища и т. п. Хотя подобного рода опыты и не были строго научно выдержаны и обработаны, на их основании все же можно считать, что звери, в том числе и высшие обезьяны, в лучшем случае принимают изображение за оригинал и никогда не усматривают в изображении копию оригинала.

В мозговых моделях даже наиболее высоко развитых животных взаимодействия окружающих вещей (возникающие как следствия воздействия субъекта) не отделяются от взаимодействия субъекта с этими вещами, а также от отражений предметов (не выделяются способы действия); и то и другое дано слитно. Структуры объектов и способов действий субъекта, зафиксированные в базальных моделях, специфическим путем не вычленяются. Поведение, организованное на базальном уровне, не осознается. Оно строго приурочено к условиям конкретной предметной среды (что обеспечивает широту базальной ориентации в чувственно представленной ситуации) и непосредственно контролируется условиями такой среды (что придает ему высокую точность ориентации в чувственно представленной среде).

Высшая стадия развития психического, вырастая из предшествующей и видоизменяя, преобразуя ее, составляет исключительное достояние человека- Специфической чертой этой стадии является надстроечный уровень8.

Возникновение высшей стадии психического неразрывно связано с появлением новой формы отношений между наиболее развитыми живыми существами, с качественными изменения-

» По мере развития надстроечного уровня у человека, конечно, преобразуется соответствующим образам и его базальный уровень.

ми в вышележащей форме взаимодействия, в которую система субъект — объект включается в роли компонента, с появлением особой формы управления, характерной для социального взаимодействия.

Процесс надстроечного уровня протекает во внутреннем плане. Специфические модели этого уровня — модели (прежде всего знаковые), являющиеся продуктами не только психических, но и социальных процессов. На полюсе субъекта — их эквиваленты — надстроечные (вторичные, абстрактные, опосредствованные, речевые) модели.,

Человеку свойственны и базальные модели. Однако его специфической особенностью является способность строить модели надстроечные — использовать в качестве сигналов знаки. Знаковая форма сигнала общественна по своей природе. Она возникает только в социальном общении, опирающемся на собственно человеческую речь, в труде и представляет собой объективированную, опредмеченную, т. е. созданную посредством окружающих субъект предметов или явлений модель копии, заключенной в базальной, первичной мозговой модели, иначе говоря, надстроечную, вторичную модель реальности.

Филогенез способности к построению надстроечных моделей до сих пор специально не изучался. Не изучены должным образом и условия ее возникновения в онтогенезе ребенка. Вместе с тем функциональные особенности надстроечных моделей выступают достаточно отчетливо.

Во-первых, в отличие от животных человек способен абстрагировать копию от носителя и соотнести с оригиналом.

Во-вторых, вместе с развитием способности выявлять копии, т. е. абстрагировать их от элементов носителя и соотносить с оригиналом, человек приобретает возможность действовать с носителями этих копий — моделями — примерно так же, как он действовал до этого с вещами-оригиналами. У человека развивается внутренняя деятельность — деятельность «в уме».

В-третьих, благодаря способности к самонаблюдению человек может произвольно воспроизводить модели действительности и непосредственно созерцать их в форме копий оригиналов.

В-четвертых, человек способен объективировать выявленную им копию оригинала, т. е. произвольно моделировать ее, используя для построения этой модели (т. е. вторичной объектной модели) предметы как явления окружающей действительности. Такая вторичная объектная модель оказывается уже непосредственно созерцаемой для окружающих людей (что, например, составляет сущность специфического для человека речевого общения). При повторном преобразовании ее в субъектную модель она становится надстроечно-базальной (означенной) моделью и может выступить (в гносеологическом аспекте) как вторичная копия (не обязательно только вербальная, она может быть и наглядной).

В развитом обществе вторичные модели перестают быть лишь результатами деятельности отдельного индивида. Они становятся вместе с тем результатами совместной деятельности людей, их сотрудничества, образуя их общественно-исторический опыт. Это возможно потому, что вторичные модели становятся не только сигналами, регулирующими деятельность индивида, но и предметами действий людей. Вторичные модели способны нести в себе не только сигнал к готовым формам деятельности, но и программу будущих действий.

Потенциальная связь оригинал — копия в развитых вторичных моделях перестает быть лишь связью взаимодействий, не зависящих от деятельности людей, или связью взаимодействий субъекта с объектом; она становится и связью социальной. Поэтому и характер превращения ее в актуальную связь находится в прямой зависимости от ее социального смысла.

В процессе развития вторичных моделей происходит их рез* кое раздвоение в соответствии с их специфическими функциями. Любая вторичная модель, как и вообще всякая модель, по своей природе материальна. Однако различие функций, которые выполняют эти материальные модели, привело к тому, что один их ряд получил название «материальных», а другой — «духовных»-

К классу «материальных» вторичных моделей обычно относятся те, которые как бы теряют свою специфическую сигнальную функцию, например орудия производства, всякого рода сооружения, предметы обихода и т. п.

К классу «духовных» моделей относятся образования, выраженные в системах знаков, основная функция которых оказывается как раз сигнальной. Их прямое назначение сводится к тому, чтобы быть носителями копий. К такого рода вторичным моделям следует отнести не только то, что выражается в устной или письменной речи, в языке, включающем в себя и математическую символику, всякого рода чертежи и схемы, но и многие другие изобразительные средства. Аналогичными моделями является, например, игра актеров и т. п.

Таким образом, в развитии вторичных моделей имеется тенденция, согласно которой все они тяготеют к двум полюсам. В моделях, тяготеющих к одному полюсу (назовем их «предметными» моделями), сигнальная функция в пределе стремится к нулю. В моделях, тяготеющих к другому полюсу (назовем их «знаковыми» моделями), сигнальная функция становится единственной непосредственно значимой функцией, в то время как предметная сторона их выражения стремится в пределе к нулю. «Функциональное бытие денег,— писал К. Маркс,— погло^ щает, так сказать, их материальное бытие»9. Однако полностью лишиться своей предметной стороны никакая модель, разумеет-

ся, не может: «На «духе» с самого начала лежит проклятие — быть «отягощенным» материей...» 10

Несмотря на такую дифференциацию, оба вида моделей второго порядка всегда остаются моделями в полном смысле этого слова, поскольку они всегда являются объективированными, опредмеченными человеком копиями объективной реальности, ее предметов, явлений, закономерностей.

Хотя и существует отмеченное разделение функций вторичных моделей, между ними сохраняется неразрывное единство: «знаковые» модели оказываются «вросшими» в модели «предметные». Когда предметная модель становится объектом действия индивида, ее подлинный смысл выступает перед индивидом лишь в меру того богатства знаковых моделей, адекватных данной предметной модели, которым владеет индивид и которое он использует применительно к организации своей деятельности в отношении «предметной» модели. С исключительной наглядностью это выступает в знаковых указаниях, которые помещаются в форме табличек — инструкций на тех или иных устройствах: машинах, приборах и т. п. С другой стороны, знаковые модели могут быть использованы индивидом лишь в той мере, в которой его личный опыт обогащен соответствующими данным моделям значениями, связывающими в большинстве случаев модели того и другого рода.

Как и во всех ранее рассмотренных случаях, выявление во вторичных моделях копий оригинала, т. е. установление актуальной связи оригинал — копия, возможно лишь при условии, что данное отношение становится предметом познавательной деятельности человека. При этом вторичные объектные модели превращаются в соответствующие им вторичные субъектные, т. е. надстроечно-базальные модели. К объектным моделям применим предметный анализ. Субъектные модели исследуются при помощи абстракций.

Надстроечный уровень (модельный, внутренний план действий) неразрывно связан с базальным. Он возникает на основе базального (предметного, внешнего плана действий), функционирует в неразрывной связи с ним и реализуется через него, перестраивая — дифференцируя и интегрируя — базальное и образуя таким путем надстроечно-базальную систему. Данная система преодолевает отмеченные выше ограничения базального уровня. Основанное на ней поведение осознается. Знаковые (языковые) модели, включаясь в надстроечно-базальную систему, преобразуются в надстроечно-базальные (означенные, речевые) .

Таким образом, всякая вторичная психическая (субъектная) модель всегда двойственна; это надстроечно-базальная модель. В ее состав входят (как минимум) две собственные части: 1) базальная (элементы модели — изображения) и 2) надстроечная (элементы знаковой модели).

В нормальной психической деятельности человека функционирование надстроечной части всегда опосредствовано частью базальной. Говоря иначе, надстроечная часть в этом случае никогда не отрывается от ее базального компонента, никогда не срабатывает сама по себе независимо от базиса (например, мы не можем ориентировать свои предметные действия, опираясь на слова незнакомого нам иностранного языка). И надстроечная и базальная части вторичной психической модели функционируют в норме как единая — означенная, надстроечно-базальная — модель.

Вместе с тем, если мы сравним означенную, надстроечно-базальную модель с соответствующей ей объективированной (знаковой) моделью, то увидим, что в последней сохраняется лишь надстроечная часть, вся модель целиком в нее не входит. Следовательно, означенная надстроечно-базальная модель в известном смысле не тождественна соответствующей ей знаковой модели.

Переход психологического в логическое, при том его понимании, которое было оговорено нами в конце предшествующего раздела, осуществляется в момент объективирования означенной, надстроечно-базальной модели и выражения ее надстроечной части в виде знаковой модели.

Логическое мышление — работа только в области надстроечных частей надстроечно-базальных моделей, т. е. только со знаковыми моделями. Грубо говоря, это «мышление» без привлечения базальных компонентов означенных моделей. К такому «мышлению» способно электронное вычислительное устройство или какая-либо другая кибернетическая машина. Более того, «мышление» машины тем и отличается в принципе от мышления человека, что машина способна работать только с системами знаковых моделей и не способна работать с моделями означенными, надстроечно-базальными.

Данное обстоятельство, конечно, не должно приводить к выводу, что мышление развитого человека не может быть логичным. Наоборот, такое мышление всегда логично в той мере, в какой в него вовлекаются знаковые надстройки, т. е. в мере означенности моделей мыслящего человека. В этом смысле в логичном мышлении человека есть еще одно принципиальное отличие от логического «мышления» машины: человек использует знаковые модели иначе, чем это делает машина. Превращая знаковую модель в означенную, человек абстрагирует в знаковой модели заключенную в ней копию оригинала, отвлекаясь при этом от собственной природы носителя этой копии. Следо-

173

вательно, означенная надстроечно-базальная модель в норме включает в себя лишь копию объекта, заключенного в знаковой модели (точно так же, как при превращении означенной модели в знаковую из первой извлекается лишь копия оригинала), но это возможно лишь при опоре на модель-изображение, отсутствующую у современных компьютеров.

Таким образом, мышление человека никогда не сводится к логическому мышлению, так как в него всегда включена ба-зальная часть вторичных моделей, являющаяся прямым эффектом взаимодействия субъекта с объектом на базальном уровне (объектом такого взаимодействия оказывается и сама знаковая форма знания до его перекодирования в означенную модель).

Предмет психологии мышления — та сторона индивидуального познания (или другой деятельности), которая выступает прежде всего как взаимодействие субъекта с объектом. В это взаимодействие могут вовлекаться как вторичные, надстроечно-базальные (абстрактная ступень познания), так и первичные, базальные, не включенные еще в надстроечно-базальную систему модели (чувственная ступень познания). Реальный процесс индивидуального познания обычно содержит обе его формы (причем в большинстве случаев над исходной первичной, ба-зальной моделью надстраивается сложная цепь вторичных, означенных моделей, выполняющих функции как вторичных, так и первичных моделей). Он регулируется означенными, над-строечно-базальными моделями, представляющими собой описанный выше синтез их знаковых и изобразительных сторон. Неизбежное и необходимое включение в абстрактную ступень индивидуального познания элементов первичных моделей (или функционально эквивалентных им означенных) является, например, причиной ясно подмеченного многими психологами факта, указывающего на чрезвычайно типичное различие между так называемыми психологической и логической формами решения одной и той же проблемной ситуации.

В логической форме решение формулируется после того, как психологически оно уже найдено. Какова основа этого различия?

«Психологический» ход решения проблемной ситуации представляет собой цикл взаимодействий субъекта с объектом. Он протекает по законам данного взаимодействия. Участие в ориентации субъекта элементов первичных, базальных моделей приводит к тому, что до известного момента в отражение ситуации проблемы субъектом включаются и вновь вырабатываемые базальные модели-изображения, слитно отражающие весь ход взаимодействия в целом. В этих моделях первично снимаются те отношения вещей, которые субъект должен выявить как дополнительные условия, необходимые для решения задачи. Это и осуществляется прежде всего на психологическом уровне, где далеко не все психически отраженные субъектом элементы

174

проблемной ситуации оказываются в должной степени объективированными.

Необходимость логического решения возникает там, где человек обязан передать найденное им решение другому (или же сделать аналогичный отчет самому себе). Такая ситуация обязывает человека расчленить слитно отраженный в первичной модели ход взаимодействия субъекта с объектом при решении проблемной ситуации, выделить в нем собственное действие относительно объекта (т. е. свое место в структуре взаимодействия субъекта с объектом) и те изменения, которые произошли в объекте как прямой или косвенный результат этого действия (т. е- взаимодействия в структуре объекта). Логический ход решения (хотя, разумеется, и он протекает не вопреки психологическим законам, оставаясь в конечном счете взаимодействием субъекта с объектом, но уже при наличии расчлененного отражения эффекта этого взаимодействия) выражает собой не столько сам процесс взаимодействия субъекта с объектом, сколько взаимодействия предметов, составляющих условия проблемной ситуации. Объективируя копию этих отношений в знаковой модели, субъект дает вместе с тем логическое решение проблемы (которое затем он и сам может проверить специфическими средствами логики, поскольку системы знаковых моделей подчиняются законам логики).

Однако каждому хорошо известно, насколько несовершенным бывает иногда особенно первый вариант объективации решения проблемной ситуации. С достаточной отчетливостью объектив* руются лишь те стороны изменений в стру ктуре .объекта, которые явились прямым результатом действия субъекта, т. е. ока-зались соответствующими его предвидению, сознательно намеченной цели. Косвенные изменения улавливаются далеко не во всех условиях. Логическое решение (если его даже удалось как-то сформулировать средствами естественного языка, т. е. выразить в речи) оказывается к тому же размытым индивидуальными особенностями строя базальных компонентов системы вторичных моделей. И надо еще потратить немало труда, чтобы удалить из него субъективную примесь. Для этого лучше всего, конечно, использовать возможность компетентного научного коллектива, члены которого обладают различным индивидуальным строем системы базальных компонентов моделей, что существенно облегчает выработку объективированного инварианта.

Итак, психологическое выступает как логическое, когда оно, будучи объективированным, может быть выведено за пределы взаимодействия субъекта с объектом и использовано, минуя такой процесс.

В равной мере и логическое может выступать как психологическое, когда знаковая модель, включаясь во взаимодействие субъекта с объектом, превращается в модель означенную, кото-

175

рая оказывается одним из условий — средством — регуляции действий субъекта, делающим его мышление логичным.

Логика изучает логическое за пределами его психологической метаморфозы. Логика изучает познание, представленное знаковыми моделями, она абстрагируется при этом от взаимодействия субъекта с объектом, в итоге которого данные модели, возникают. Логика изучает наиболее -общие отношения вещей, отображенные в знаниях, выраженных в знаковой форме. Поэтому в логическом анализе и исчезают изображения вещей, их место занимают символы. Логика, таким образом, абстрагируется и от самих вещей, рассматривая лишь их отношения.

Животные, имея аналоги знаний, не испытывают нужды в логике. Это возможно лишь потому, что каждый акт их поведения подвержен непосредственному контролю со стороны вещей— оригиналов. Поведение животных никогда не отделяется от конкретных непосредственных условий его среды. Оно не может совершаться, например, во внутреннем плане, «в уме», оно не включает в себя действий с объектными моделями. То же самое можно сказать и о непосредственно чувственном познании человека. Однако специфическая мощь интеллекта человека состоит помимо всего прочего в том, что на высшей ступени познания человек способен исследовать предметы и явления не только непосредственно, но и опосредствованно, путем изучения их объектных моделей.

Вместе с тем действия с моделями вещей прямо не контролируются вещами-оригиналами. Поэтому такие действия должны быть построены с учетом знания законов отношений вещей. Данные законы прежде всего и отображены в логике. Исходный источник знаний и конечный критерий их истинности — практика. Но далеко не каждый шаг поведения человека проверяется непосредственно практически. Поведение человека иногда надолго отчленяется от среды, способной непосредственно удовлетворить ту потребность, которая в конечном счете побуждает человека к данной деятельности. Однако и в этот промежуток человек соотносит свои действия с данной средой, но не благодаря непосредственному контролю его действий со стороны вещей-оригиналов, составляющих такую среду, а способами и средствами логики. Возможности действий с объектными моделями, отчленение действий от непосредственных условий среды, только и способных в конечном счете удовлетворить потребность, побуждающую данную деятельность, находится в прямой зависимости от успехов развития логики, так как именно логика дает возможность к такому отчленению.

Таким образом, с психологической стороны в индивидуальном познании человека можно наметить несколько различных сфер-

Во-первых, это сфера чувственного познания — интимно-психологическая сфера, где ориентирование человека опирается

176

исключительно на первичные, базальные, непосредственно не объективируемые модели-изображения. События, протекающие в ней, недоступны непосредственному словесному отчету, неосознаваемы. Продукты познавательной деятельности на уровне этой сферы не могут быть прямым путем абстрагированы от хода взаимодействия субъекта с объектом.

Во-вторых, это сфера непосредственно объективируемого — абстрактного познания, в пределе — логическая сфера, где продукты познавательной деятельности могут быть абстрагированы от хода взаимодействия субъекта с объектом и описаны в их предметной отнесенности как знаковые модели вещей-оригиналов. После этого они могут стать объектом специальных логических исследований, вплоть до их жесткой формализации, описания средствами какого-либо искусственного языка.

Однако в проблемных ситуациях обе эти сферы индивидуального познания в чистом виде встречаются лишь в исключительных случаях. Обычно они тесно переплетены в «логичном». Индивидуальное абстрактное познание, во всяком случае в первых вариантах решения проблемной ситуации, пропитано явлениями интимно-психологической сферы. Для расчленения того и другого необходимы специальные исследования, специальная деятельность.

Эту функцию и должны выполнять две области знания. Одна из них должна очищать логичное от интимно-психологического, другая — выделять интимно-психологическое, исследовать его природу, механизм и функцию его перехода в логичное.

Чаще всего логические исследования (осознавали это осуществляющие их логики или нет — не имеет значения) использовали в качестве исходного материала результаты познавательной деятельности, уже достаточно объективированные в ходе общественно-исторического познания.

Эвристическое программирование оказалось вынужденным отказаться от столь длительного ожидания, с которым связан процесс объективации знания в общественном познании. Оно решило самостоятельно подвергнуть необходимой обработке тот резерв продуктов индивидуального познания человека, который еще ждет очереди у конвейера общественного познания.

Вместе с тем фактическая сторона эвристического программирования, его методы получения исходных данных, игнорирование «драматических и таинственных» сторон творчества, а главным образом — конечная цель — составление машинных программ говорят о том, что изыскания эвристического программирования не выходят за пределы функции очищения продуктов индивидуального познания от интимно-психологического. Исследование самого интимно-психологического и его функции, связанной с переходом в логичное, эвристическим программированием не затрагивается. Не исследуется, конечно, и сам психологический механизм логичного и его переход в логическое.

177

Поэтому мы считаем кибернетические модели творчества, основанные на эвристических программах, логическими моделями, не затрагивающими интимно-психологического механизма возникновения догадки. Кибернетические модели моделируют лишь логический структурный уровень познания и не отражают интимно-психологического механизма творческого акта.

Исследование механизма возникновения догадки, проникновение в область непосредственно не отображаемых явлений и есть сфера микроуровня, для изучения которой, как мы полагаем, адекватны не логические, л психологические модели творчества. Не следует умалять несомненные заслуги, практическую и теоретическую значимость логического моделирования познавательной деятельности, по вместе с тем необходимо признать, что это моделирование находится за пределами психологии творчества и не вскрывает его основных образующих.

Центральное звено

психологического механизма творчества

в свете абстрактно-аналитического подхода

Раскрывая содержание принципа ЭУС во второй главе данной книги, мы упоминали, что к этому принципу нас привело сопоставление развития способности действовать «в уме» с ходом решения творческих задач людьми, у которых данная способность достигла полного развития. Мы выразили там самые общие черты этапов развития способности действовать «в уме», их трансформации в структурные уровни организации этой способности и функциональные ступени решения творческих задач. Нами упоминалось также, что полученная в итоге такого сопоставления картина после ее достаточно подробного описания и подготовки необходимой системы понятий будет интерпретироваться как центральное звено психологического механизма творческой деятельности. Сейчас наша задача и состоит в том, чтобы представить данную картину с достаточной мерой полноты.

Основу психологического механизма творческой деятельности человека составляет взаимосвязь внешнего (предметного) и внутреннего (модельного) планов действий. Начнем рассмотрение этого механизма с характеристики развития способности действовать «в уме» — внутреннего плана действий.

Если условиться понимать интеллект как аппарат специфического для живой системы ориентирования во времени и пространстве, то в качестве важнейшей особенности психологического механизма интеллекта человека можно указать на присущий ему внутренний план действий (ВПД) —способность действовать «в уме». Именно эта способность прежде всего отличает психологический механизм интеллекта человека от соответствующего механизма интеллекта животных. Вспомним клас-

178

сическое высказывание К. Маркса о наилучшей пчеле и самом плохом архитекторе, у которого громадное преимущество: прежде чем строить ячейку из воска, он создает ее представление в своей голове.

Детали фактической стороны экспериментального исследования развития ВПД, касающиеся постановки многообразных экспериментов и полученных фактических данных, описаны нами в других работах (Пономарев, 1964а, 19646, 1965, 1965а, 1966, 1967). Эти работы и рассматриваются здесь как фактическое обоснование принципиальной стороны исследования, к изложению которой ми переходим.

Принципиальная схема методики исследования заключалась в следующем. Испытуемый обучался какому-либо предметному действию. Затем он ставился в ситуацию, для решения которой необходимо было построить систему действий, состоящую из ряда тождественных элементов. Любым элементом этой системы

Рис. 4

являлось то действие, которому испытуемый был обучен. Однако построению самой системы действий его не обучали. При этом задачи следовало решать: в одном случае при опоре на внешне выраженные условия—действуя непосредственно предметами (оригиналами); в другом случае — действуя представлениями предметов («в уме»), т. е. субъектными моделями предметов. С этой целью поле действия кодировалось объектными знаковыми моделями. Испытуемый выучивал код и должен был перемещать сообразно задаче воображаемый предмет в воображаемом поле словесно заданной ему координатной сетки. Решалось несколько серий задач. Каждая последующая серия предъявляла все большие требования к возможностям внутреннего плана действий.

При оценке результатов опытов кроме прямого показателя— успеха или неуспеха в решении основных серий экспериментальных задач принимались во внимание следующие особенности деятельности испытуемых: степень развития способности к произвольному представлению, степень осознанности действий, их возможный объем, степень соотнесенности действий с задачей, возможность совмещения нескольких деятельностей, скрытый период действия, характер ошибок.

Конкретных методик было несколько. Для иллюстрации особенностей принципиальной методической схемы опишем одну из них. В этой методике использовалась часть шахматной доски (девять клеток, рис. 4) и несколько фигур. В начале опыта

179

Рис. 5. Варианты задачи первой серии (А)

Л-1 (Kal, ncl) и зеркальные к ней; Л-2 (Kal, пЫ) »»» »

А-3 (Kal. псЗ) »»» »

испытуемый обучался ходу конем и пониманию общего смысла задачи «снять конем пешку». Затем давалась доска (клетки: al, а2, аЗ, Ы, Ь2, ЬЗ, cl, с2, сЗ). Испытуемый заучивал принятую в шахматах нотацию этих клеток, после чего ему предлагались различные варианты задачи «снять конем пешку». Вначале он должен был решать их, не глядя на доску («в уме»). Если это было ему не по силам, то давалась доска с фигурами.

В целях описания общего типа опытов мы приводим выдержки из протокола экспериментов с учеником II класса Л.

Задачи первой серии (А) (рис. 5). Задача — А-111 (см. рис. 5). Конь стоит на al, пешка — на cl (Kal и cl). Это простейший вариант задачи «снять конем пешку», предполагающий двухходовое решение: Kal—ЬЗ, КЬЗ:с1. Но кратчайшим образом задача решается лишь при условии, если испытуемый верно изберет первый ход (Kal—ЬЗ, а не Kal—с2) 12.

Опишем постановку задачи испытуемому Л. и его решение.

Эксп. Слушай внимательно. Белый конь стоит на поле al. Поставь его «в уме» на это поле (пауза). Поставил?

11 Здесь и в последующих случаях буквой обозначена серия, цифрой — порядковый номер задач этой серии.

12 По общему замыслу опыты в даииой серии (и последующих) могли проводиться в трех вариантах: 1) <не глядя иа доску», 2) <глядя на доску» и 3) «комбинированно». В опытах с испытуемым Л. во втором и третьем вариантах не было необходимости.

180

Исп. Поставил.

Эксп. Черная пешка —на поле cl (пауза). Поставь и ее.

Исп. Поставил.

Эксп. Подумай и скажи: как надо ходить конем, чтобы снять пешку?

Исп. Kal—с2, Кс2 —аЗ, КаЗ —Ы, КЫ — сЗ, КсЗ — а2 (большая пауза) Ка2 : сЗ — снимаю пешку!

Испытуемый допустил ошибку: пешка не на сЗ, а на cl.

Эксп. Где же стоит пешка? (Напоминает, что пешка стоит не на сЗ, как он сказал, а на cl!)

Исп. (быстро поправляется). Тогда с а2 можно снять пешку на cl!

Испытуемый верно решил задачу, но потратил шесть ходов вместо необходимых двух. Надо было понять, как мальчик решал задачу. Соотносил ли он каждое свое действие с требованиями задачи? Руководствовался ли планом? Что привело его к решению — «собственная логика» или манипулирование конем — «логика внешних обстоятельств»? Возможно, он построил необходимый план, но не нашел лучшего варианта. (В таком случае его план строился не по «собственной логике», а по «логике внешних обстоятельств», хотя в итоге план был построен на основе «логики предмета». Как мы видим, наблюдаемое нами действие испытуемого могло быть построенным на совершенно различных уровнях. Притом испытуемый мог допустить и случайные ошибки, причины которых не имеют прямого отношения к интересующему нас вопросу (например, почему испытуемый спутал при первой попытке решить задачу положение пешки — сЗ, а не cl?)- Можно было предполагать, что некоторые неполадки в решении связаны и с тем, что испытуемый еще недостаточно овладел пониманием задачи «снять конем пешку», но это понимание может усовершенствоваться в ходе решения других задач.

Все эти вопросы необходимо было выяснить в последующих опытах.

Эксп. Ты решил задачу шестью ходами. Это слишком много. Попробуй решить быстрее, с меньшим количеством ходов.

Исп. Kal— ЬЗ, КЬЗ:с1 (дает верное решение, не допуская неточностей).

Конечно, этот факт еще не дает ответа на поставленные вопросы, наоборот, он лишь обостряет их.

Задача А-2 (см. рис. 5): Kal, nbl. Это теоретически вторая по трудности задача. Она решается в три хода: Kal—с2, Кс2 —аЗ, КаЗ:Ы. Такое наиболее короткое решение возможно лишь при условии, если испытуемый верно выберет ход (Kal — с2, а не Kal—ЬЗ).

Испытуемому Л. эта задача была дана сразу вслед за верным решением задачи А-1.

Исп. Kal—ЬЗ, КЬЗ —cl, Kcl — а2, Ка2 — сЗ, КсЗ:Ы.

181

В предыдущей задаче первый ход КЬЗ помог мальчику найти кратчайшее решение. Он и в этой задаче начинает тем же самым ходом. Но здесь ребенок наталкивается не на самый короткий вариант.

Эксп. Ты верно решил задачу, но ее можно решить иначе, короче, скорее, затрачивая меньше ходов. Реши ее по-другому.

Исп. Kal—ЬЗ, КЬЗ — cl (экспериментатор прерывает испытуемого).

Эксп. Ты так уже играл! Подумай еще.

Исп. Kal—с2, Кс2 — аЗ, КаЗ:Ы. (Дает верное решение, не допуская неточностей; экспериментатор сообщает ему об этом.)

Такой ответ испытуемого еще больше обостряет проблематичность понимания тех оснований, на которых строятся его действия. Необходимы дальнейшие опыты.

Задача А-3 (см. рас. 5): Kal, псЗ.

Теоретически третья по трудности задача. Она решается в четыре хода: Kal—ЬЗ, КЬЗ — cl, Kcl—а2, Ка2 : сЗ. Однако в некотором отношении она легче предшествующих задач: ее верное решение не зависит от выбора первого хода — вариант, начинающийся с хода Kal—с2, также приводит к верному и наиболее экономному решению. Ставить эту задачу испытуемому Л. не было прямой необходимости: по решениям предшествующих задач было видно, что мальчик с ней справится. Все же она была ему поставлена. Надо было по возможности сохранять стандарт в постановке задач любым испытуемым; к тому же решение этих задач служило известным упражнением.

Задача А-3 оказывалась иногда самой важной для понимания оснований действий у других испытуемых (иногда опыты заканчивались именно на этой задаче), но об этом будем говорить позднее.

Приводим выдержки из протокола решения задачи А-3 испытуемым Л.

Последние две задачи испытуемый решил безошибочно. Однако основания, которые он при этом использовал, все же остаются неясными. Необходимы дополнительные опыты.

Вслед за задачами первой серии испытуемому были даны задачи второй серии 13.

13 В ряде случаев в экспериментах с первой серией задач кроме трех основных использовались и так называемые зеркальные варианты к ним (см.

рис. 6). Название «зеркальная» — условно. По существу эти задачи получены путем вращения исходных задач на 90°, 180°, 270° и перемены мест коня и пешки. Каждая из «зеркальных» задач эквивалентна исходной по количеству ходов, необходимых для ее решения, но отличается от нее пространственным расположением фигур. «Зеркальные» задачи были необходимы для уточнения особенностей решения испытуемым исходной задачи, проверки характера ошибок, допущенных в ее решении, исключения случайно найденных объективно удачных решений и т. п.

Аналогичные «зеркальные» задачи с теми же целями использовались

и во второй серии задач, т. е. в задачах с блоками.

Задачи второй серии (Б) (рис. 6):

Б-1 а — белые Ка 1, с 1, черные сЗ;

Б-16—белые Kal, a2, черные сЗ и др.

Такого рода задачи были названы «задачами с блоками» (а — с ближним блоком; б — с дальним блоком).

Опыты, как и в первой серии, проводились по трем вариантам (глядя на доску, не глядя, комбинированно). В отличие от предшествующих задач здесь давалась предварительная инструкция: «Думай, сколько хочешь, но не трогай фигур (при варианте «глядя на доску») до тех пор, пока не убедишься

Б- 1а Б-16 Б-2а Б-26

Рис. 6. Варианты задачи второй серии (Б) Б-la (белые Kal, ncl; черные псЗ); Б-1б ( > > па2; > > );

Б-2а ( > > пЬЗ, с2; > » );

Б-26 ( > » па2, Ы; > > )

«Зеркальные» задачи строятся по тому же принципу, что и в первой серии

что нашел верное решение- Если, передвигая фигуры, допустишь хотя бы одну ошибку, будут считать, что ты не смог решить задачу». Близкая к этой по форме и тождественная по смыслу инструкция давалась и при других вариантах.

Таким образом, при постановке задачи с блоками от испытуемого специально требовалось безошибочное решение с первой же попытки.

Если допускалась ошибка, задача считалась нерешенной.

Посредством задач с блоками выяснялось, как испытуемый строил решение задач первой серии.

Как уже упоминалось, испытуемый мог достигать решения этих задач в одном случае путем простой манипуляции конем, т. е. действуя по ориентирам внешней ситуации без непосредственного соотнесения каждого из своих действий с задачей. В другом случае это решение могло быть результатом комбинирования, планирования, программирования, иначе говоря, внутреннего управления действиями, т. е. оно могло быть получено путем предварительного построения плана системы действий, строго соотнесенных с задачей.

183

Решить Задачи с блоками манипулированием нельзя: движение по предмету «блокировано» и.

Как уже говорилось, часть из задач II серии была с ближними блоками, а часть — с дальними. Смысл таких разновидностей очевиден. При ближнем блоке необходимо предвидеть два хода, при дальнем—три хода; задача с дальним блоком труднее, если испытуемый действует в основном по принципу манипулирования, т. е. если внутреннее управление своими действиями развито у него лишь в зачатке- Сейчас мы не будем специально рассматривать этот особый вопрос, отметим лишь главное: для решения задач с блоками необходима способность действовать по предварительно построенному плану (в этом отношении безразлично, действует ли испытуемый «в уме» или «глядя на доску», — планировать можно только «в уме»).

После каждой исходной задачи испытуемому давались три-четыре «зеркальные» к ней задачи. Это исключало случайность, которая могла послужить причиной успешного решения задачи 1а или 16. Задачи 2а и 26 (см. рис. 6) помогали убедиться в неспособности испытуемого предварительно планировать свои действия.

Обратимся к решению задач с блоками испытуемым Л. Первой была задача Б-16 (белые: Kal, па2; черные: псЗ), т. е. с «дальним» блоком.

Исп.: Kal—ЬЗ (допустил ошибку, нарвался на заблокированный путь).

Ему была предложена вторая задача — Б-la (белые: Kal, cl; черные: псЗ), т. е. с «ближним» блоком.

Исп.: Kal —с2, Кс2 —аЗ, КаЗ —Ы, КЫ:сЗ. (Верное решение.)

Затем испытуемому была дана «зеркальная» по отношению к 16 задача (белые: КсЗ, с2; черные al).

Исп.: КсЗ — Ы (допустил ошибку).

Та же самая задача была дана «глядя на доску»-

Исп.: КсЗ —а2, Ка2 — cl, Kcl—ЬЗ, КЬЗ:а1. (Верное решение.)

Затем была дана еще одна «зеркальная» к 16 задача (белые: КаЗ, а2; черные cl).

Исп.: КаЗ —Ы (допустил ошибку).

«Зеркальную» задачу к Б-la (аналогичную предшествующей, но с «ближним» блоком) испытуемый решил верно, признал

Кстати, в подавляющем большинстве случаев это обнаруживалось уже при решении первой из задач с блоками (особенно при 16). Испытуемые, если оии действовали по принципу манипулирования, обычно избирали первым ходом Kal—ЬЗ, соответствующим «классическому» положению буквы «Г», и тут же попадали в ловушку. Причины такого выбора первого хода отмечены мной раньше, хотя и по другому поводу: Пономарев Я. А. Психология творческого мышления. М., 1960, с. 152—153 (предположение о причине трудности задачи «4 точки»)

184

нерешаемыми задачи Б-2а. («Здесь коню ходить некуда». Испытуемый не притронулся к фигурам, но пытался сделать ход в задаче Б-26, т. е. в задаче со спаренными дальними блоками.)

Было почти очевидно, что задачи с блоками находятся за зоной доступной испытуемому трудности. Но это был как. раз один из тех сравнительно немногих случаев, когда и задачи с блоками не могли окончательно показать, по какому же принципу испытуемый строит систему действий (было несколько удачных решений).

Окончательный ответ на этот вопрос дала задача третьей серии — «воронка».

Задача третьей серии (В) (рис. 7). «Воронка» давалась только «глядя на доску». Испытуемому не выдвигалось никаких ограничений.

Белый конь должен снять черную пешку. Во втором варианте белый конь и черная пешка обменивались местами.

Вначале «воронка» была дана Л. во втором ее варианте, т. е. конь был поставлен на место пешки (d2), а пешка — на место коня (g8). Испытуемый немедленно решил эту задачу, и это было не странно, так как в данном варианте каждый ход коня строго детерминирован внешней ситуацией — коня можно ставить только на свободные поля, а каждый выбор следующего свободного поля приближает белую фигуру к черной пешке (КЬЗ, Ка5, Кеб, Ке7, K:g8).

После этого экспериментатор перевернул доску на 180° и поставил коня на то место, где в первом опыте стояла пешка (g8), а пешку — на соответствующее место коня (d2), т. е. дал «воронку» в ее первом варианте. Все попытки испытуемого решить «воронку» в таком виде оказались

безуспешными, хотя по существу ему надо было лишь проделать маршрут, обратный тому, который только что был проделан при решении «воронки» во втором ее варианте.

Основной массив испытуемых составляли младшие школьники.

Некоторые из них не смогли справиться даже с тренировочными упражнениями: не осваивалось правило хода конем — «через две клетки на третью»,

Рис. 7. Задача третьей серии (В) —

«Воронка»

Белые. Kg8, пп, а), Ы, fl, f3, а4, c4,

d4, e4, с5, е5, аб, b7, b8, d8, черные

nd2

185

Другие дети успешно выполняли тренировочные упражнения. Тогда экспериментатор убирал доску и просил ребенка попасть «в уме» с клетки al на клетку cl. Некоторая часть детей с такой задачей не справлялась. Им вновь давали доску. Попытка решить задачу повторялась. Если она была удачной, ребенок должен был рассказать, не глядя на доску, как он только что решил задачу.

Были, конечно, и такие школьники, которые (подобно испытуемому Л.) переводили коня с клетки al на клетку cl сразу же, не глядя на доску. Тогда им давались более сложные задачи: «трехходовки», «четырехходовки» и те, в которых «вставать» на некоторые клетки доски запрещалось, и т. п.

И здесь младшие школьники распались на несколько групп, одна из которых справлялась лишь с простейшими задачами, другие — с более и более сложными.

Таким образом, в опытах со школьниками даже у младших учащихся обнаружились широкие индивидуальные различия в возможностях действовать во внутреннем плане. На одном полюсе оказались дети, системы действий которых всецело определялись непосредственно выступающей «логикой внешней ситуации». На другом — дети, решающие задачи сообразно ясно намеченному плану и напоминающие своими действиями интеллектуально развитых взрослых. Пространство между очерченными полюсами не было пустым. Данные полюса представляли лишь конечные звенья единой цепи индивидуальных различий. Было принято, что звенья этой цепи выражают собой отдельные этапы развития внутреннего плана действий.

Вытягивая индивидуальные различия в цепь развития, т. е. ранжируя их, мы руководствовались двумя критериями: 1) очевидным своеобразием общего облика типа, формы поведения, характерного для разных групп испытуемых (эти группы формировались на основании подобия индивидуальных различий испытуемых) и 2) степенью дифференцированности структуры деятельности во внутреннем плане, свойственной представителям той или другой группы. Таким путем было выявлено пять этапов развития внутреннего плана действий, каждый из которых достаточно резко отличался от другого и вместе с тем был пластично связан с соседним — переходил в него.

Первый этап по общему облику типа поведения характеризуется полной неспособностью ребенка действовать во внутреннем плане, «в уме» и вообще подчинять свои действия задаче, в постановку которой вовлечена речь, хотя ребенок способен манипулировать находящимися перед ним включенными в условие задачи вещами15.

15 Все, что мы здесь утверждаем, соответствует действительному положению вещей, конечно, лишь в пределах сложности использованных нами экспериментальных задач.

186

Внутренний план у таких детей, конечно, есть (дети достаточно свободно владеют речью), но структура деятельности в нем еще не дифференцирована. Функционирование его аморфно. Дифференцированная структура деятельности обнаруживается лишь во внешнем плане (в ситуациях более простых, чем в нашем эксперименте, задач). Ребенок, находящийся на первом этапе, субъективно не расчленяет процесс (способ) и результат собственного действия. Цели направлены лишь на преобразование предметной ситуации. Таковы же и побудители активности ребенка. Регуляция действия возможна лишь при опоре на восприятие ситуации. Действия контролируются исключительно вещами-оригиналами. Оценка действий всецело субъективна, эмоциональна. Эмоции — единственное, что вБ1ступает здесь в роли обратной связи цели и результата.

На втором этапе задача, в постановку которой вовлечена речь, может быть решена, но лишь во внешнем плане путем манипуляции предметами-оригиналами. Общий тип поведения приобретает здесь известное своеобразие: по просьбе экспериментатора испытуемые воспроизводят ход решения задачи, не глядя на доску, т. е. репродуцируют во внутреннем плане проделанные ими во внешнем плане действия, переводят предметные действия в план знаковых моделей.

Структура деятельности во внутреннем плане начинает дифференцироваться. В план знаковых моделей переводятся продукты действий. Однако их процессы во внутреннем плане еще не представлены. Они отображены только в объекте действия. Поэтому процессы (способы) действий еще не могут превратиться в операции. Средства деятельности во внутреннем плане отсутствуют При попытке действовать «в уме» деятельность распадается. Дифференциация структуры деятельности распространяется и на цели действий: доступными становятся цели, стоящие над предметными действиями (репродуцирование во внутренний план результатов предметного действия). Соответственно расширяется и диапазон побудителей активности. Расширяются возможности регуляции действия: испытуемые способны воспроизводить сложившиеся во внешнем плане действия по словесному указанию экспериментатора, т. е. связывать словесную модель ситуации с ее восприятием, решая задачи «под диктовку». Система действий здесь строится, конечно, экспериментатором: испытуемые выполняют лишь отдельные действия. Слово выступает как «сигнал сигнала»: оно «срабатывает» тогда, когда у ребенка уже имеется соответствующая программа, подготовленная во внешнем плане. Самостоятельное манипулирование вещами происходит без плана, без ясного замысла. Соотнесение частной и общей цели недостижимо: решение частной задачи превращается в самоцель. Общая задача растворяется, выталкивается. Действия контролируются вещами и их представлениями. Оценка эмоциональна. Однако внешние

187

речевые указания уже начинают оказывать влияние и на выбор цели, и на регуляцию действия, и па его контроль и оценку.

На третьем этапе задачи могут быть решены манипулированием представлениями вещей. Однако ребенку еще не удается в достаточной мере подчинять эти манипуляции требованиям словесно поставленной задачи. Такое манипулирование вообще еще весьма несовершенно. По общему типу оно уподобляется предметной деятельности предшествующего этапа (хотя теперь сама эта деятельность оказывается существенно продвинутой).

По линии дифференцирования деятельности во внутреннем плане происходят существенные сдвиги: расчленяются процесс и продукт действия. Способы действий (процессы) вскрываются, становятся доступными словесному, речевому оформлению, осознаются. Это и приводит к дифференциации предпрактиче-ских (для ребенка) целей на практические и теоретические (практическая цель направлена на преобразование ситуации, теоретическая — на выявление способа такого преобразования). Соответственно формируется новый тип активности, которая может теперь побуждаться потребностью в решении теоретических задач. Расчленяются цель и мотив. В регуляции деятельности новую функцию приобретает слово. Оно становится не простым «сигналом сигнала», а знаковым сигналом, который не только активизирует готовую команду, но может нести в себе зародыш собственной команды — программы действий.

Прежде программа действий, соответствующая речевому сигналу, была скрыта внутри. Теперь намечается возможность ее вынесения во вне. Все это резко повышает возможности построения системы действий, расчленения частной и общей целей. Испытуемые в условиях предметной деятельности (т. е. во внешнем плане) уже преодолевают феномен «утери» задачи и подчиняют частные цели общей. Хотя во внутреннем плане это еще недостижимо. Дети затрудняются в понимании условий задачи, часто «теряют» ее. Они еще не имеют надежных средств для построения системы действий во внутреннем плане. Способы действий выявляются, но они еще не превращены должным образом в операции. Поэтому функцию контроля действия продолжают преимущественно выполнять вещи и их представления, а в самостоятельной оценке результата действия доминируют эмоции.

На четвертом этапе способность подчинять манипулирование представлениями требованиям словесно поставленной задачи оказывается сформированной. Хотя задачи решаются также манипулированием представлениями предметов, но затем при повторном обращении к задаче найденный путь уже может составить основу плана повторных действий, каждое из которых теперь строго соотносится с требованиями задачи. Таким образом, повторно задача решается по плану, в основу которого кладется предшествующее решение практической задачи. План

188

строится путем преобразования эффекта ее решения в задачу теоретическую. Он представляет собой выявленный способ решения практической задачи. Здесь еще нет непосредственной рефлексии на причины ошибок манипулирования, нет предварительного анализа особенностей самой ситуапии, ее собственной структуры.

Развитие структуры деятельности идет прежде всего по линии преобразования способов действия в операции (и соответствующие им навыки), в средства деятельности во внутреннем плане. В качестве стимуляторов активности наряду с практическими задачами прочно утверждаются и теоретические, но лишь те, которые непосредственно связаны с решением практических задач, те, которые представляют собой непосредственную рефлексию на эти задачи. При повторном обращении к задаче функция регуляции действий может быть почти полностью передана словам. Здесь испытуемый строит вынесенную вовне логическую самокоманду. Контроль и оценка действий становятся в основном логическими. Роль представлений и эмоций в том и другом ограничивается.

На пятом этапе наметившиеся тенденции достигают полного развития. Способность к самокоманде сформирована. Действия систематичны, построены по замыслу, программированы, строго соотнесены с задачей. Контроль деятельности и оценка ее результата становятся всецело логическими. Своеобразие этого этапа состоит в том, что построение плана предваряется анализом собственной структуры задачи. План складывается на основе синтеза ее структурных особенностей. Здесь преодолевается непосредственная привязанность к практическому решению. План строится не на основе «логики удовлетворения потребности», побуждающей к решению практической задачи, а на основании возможного непосредственного учета «логики самих вещей», что связано с включением в деятельность познавательной мотивации.

Таковы основные психологические этапы интеллектуального развития ребенка — этапы развития внутреннего плана действий. Все совершенствование этого плана постоянно определяется закономерностями его связи с внешним планом: функционируя, внутренний план перестраивает и внешний. Образования внутреннего плана как бы спускаются на уровни внешнего, создавая тем самым более обширные возможности для совместного функционирования. В отношении содержания субъективного отражения это осуществляется и в ходе дальнейшего широкого овладения культурой, наращивания специального профессионального мастерства и т. п.

Несмотря на отмеченные преобразования, в развитом интеллекте этапы его развития сохраняют свои отчетливые следы: они оказываются структурными уровнями его организации. Это ярко обнаруживается в условиях решения творческих задач.

189

При нетворческой задаче развитый интеллект реализует, как это мы уже отмечали, готовые логические программы. Однако при творческой задаче картина резко меняется. Провал избранной программы отбрасывает решающего на нижние структурные уровни организации интеллекта. Дальнейший ход решения оказывается постепенным подъемом по данным уровням, повторяющим смену типов поведения, характерных для каждого из этапов развития. Человек как бы карабкается по лестнице

структурных уровней организации интеллекта, представляющих собой преобразованные, трансформированные этапы развития. Структурные уровни организации интеллекта выступают теперь как функциональные ступени решения творческой задачи.

Огромное количество фактов, накопленное психологией творчества, полностью подтверждает высказанное положение. Это дает право рассматривать описанную здесь организацию интеллекта человека как его психологический механизм, как психологический механизм решения творческих задач.

Результаты опытов по выявлению этапов умственного развития ребенка и наблюдения за ходом решения творческих задач интеллектуально развитыми взрослыми (которые мы специально опишем несколько позднее) дают право схематически изобразить центральное звено психологического механизма интеллекта в виде двух, проникающих одна в другую сфер (рис. 8). Внешние грани этих сфер можно представить как абстрактные пределы (асимптоты) мышления. Снизу таким пределом окажется интуитивное (за ним простирается сфера строго интуитивного— мышления животных). Сверху — логическое (за иим простирается сфера строго логического — мышления современных электронных вычислительных машин). Отметим некоторые признаки этих пределов в их противопоставлении.

Обратим вначале внимание на тип объектов, присущих каждому из пределов мышления. Нетрудно подметить, что объекты интуитивного представляют собой предметы-оригиналы. Это положение строго, конечно, лишь относительно предельного случая. Вообще говоря, такими объектами могут быть и изобразительные модели оригиналов; однако и здесь данные модели выступают не в специфической для них функции, не как собственно модели — они выступают в функции оригиналов — в частном случае, например, как вещи.

Объекты логического — модели в прямом смысле слова — знаковые, символические модели.

Рассмотрим процессы интуитивного и логического. Первый из них неосознаваем. Он слит с продуктом. Способы интуитивных действий на уровне интуиции не выявляются.

Процесс логического, например умозаключение, осознан, расчленен с продуктом — способы действия выявлены и превращены в операции.

В чем своеобразие продуктов действий в отмеченных пределах? Продукты интуитивных действий на полюсе объекта, т. е. объективно выраженные, опредмеченные, не могут противоречить объективной логике вещей: они непосредственно контролируются вещами. Например, перенося стул в обычных условиях, скажем не в условиях пребывания в космосе, мы не можем оставить его висящим в воздухе, что легко осуществимо, если мы станем вычерчивать траекторию его перемещения на бумаге, т. е. будем манипулировать стулом в модельном плане. Стул-оригинал немедленно поправит наше действие, если мы вздумаем опустить его в воздухе. Однако оценка продукта интуитивных действий субъективна. Она определяется его отношением к потребности, установке, мотиву и осуществляется эмоционально ,6. Отсюда возникает возможность расхождения объективной и субъективной шкал оценок. Например, объективно ценное преобразование может не соответствовать установке, быть не нужным, тогда оно будет отброшено и задача останется нерешенной.

Непосредственная оценка продукта логического объективна. Это следует уже из того, что она осуществляется системой логических правил: что логически правильно, то ценно. Эмоциональная оценка здесь отсутствует, так как место потребности, установки занимает ее знаковая модель, символическая цель. Конечно, цель имеет знаковую природу лишь в пределе. Помимо предельных случаев она может выражаться и представлением. Зная, что субъективная логика всегда ограничена, нетрудно заметить, что отсутствие непосредственного контроля со стороны вещей-оригиналов создает на логическом пределе возможность нарушения законов объективной логики.

Мышление есть единство интуитивного и логического. Организация этого единства включает в себя иерархию плавно переходящих один в другой структурных уровней, представляющих собой трансформированные этапы описанного выше развития. Данные структурные уровни организации и превращаются в ситуациях творческих задач в функциональные ступени их решения.

Подробнее об эмоциональной оценке см.: Тихомиров О. К. Структура мыслительной деятельности человека. М., 1969 (экспериментальные данные получены О. К. Тихомировым совместно с Ю. Е. Виноградовым).

191

Первый уровень наиболее интуитивен. На линии, символизирующей данный уровень (см. рис. 8), лежит основание треугольника, изображающего объективный контроль и субъективную (эмоциональную) оценку. Вершина этого треугольника упирается в линию, символизирующую пятый уровень. Роль непосредственного объективного контроля и субъективной оценки затухает по мере подъема по структурным уровням организации мышления.

Пятый уровень наиболее логичен. К линии, символизирующей данный уровень, примыкает основание треугольника, изображающего субъективный контроль и объективную оценку. Вершина этого треугольника упирается в линию первого этапа. Роль субъективного контроля и объективной оценки гаснет по мере снижения по структурным уровням организации мышления.

С помощью данной схемы легко объясняется основная масса фактов, зарегистрированных психологией творчества. Например, в случае, когда для решения задачи в опыте человека имеются готовые логические программы, решения задач протекают на пятом уровне и не сопровождаются существенными сдвигами в эмоциональных показателях (заметим, во всех случаях деятельность на высших уровнях всегда опосредствуется низшими уровнями, но в условиях нетворческих задач такая опосредст-вованность оказывается незаметной). Это экспериментально доказано, например, для выполнения достаточно сложных, но знакомых испытуемому счетных операций.

Аналогичное наблюдается и на начальных стадиях решения творческих задач, когда человек прилагает к ним готовые логические программы, создавая тем самым исходный неверный замысел. Неадекватность таких программ (субъективная логика не подтверждается практикой) превращает задачу в творческую. Решение ее теперь возможно лишь с помощью интуиции. Это очевидно: когда исчерпаны все знания, но все же задача не решена, подсказать ее решение может только «объективная логика», в простейшем случае — сами вещи. Организация деятельности человека смещается на нижние структурные уровни. И это очевидно: попробуем, например, мысленно решить какую-нибудь достаточно сложную проволочную головоломку. В ходе смещения по уровням очень большое значение имеет содержание установки: отвечает оно объективной шкале ценностей или нет. В ходе деятельности, направляемой вначале исходным логическим замыслом, формируется интуитивная модель ситуации. Эта модель и обеспечивает в удачных случаях достижение интуитивного решения.

«Удачные случаи» исследованы и подробно описаны автором в книге «Психология творческого мышления» (1960). Решающая роль в этих случаях принадлежит побочным продуктам. Особенно эффективны побочные продукты, возникающие в общении людей.

192

Понятие «побочный продукт» построено на основании установленного и изученного автором факта 'неоднородности результата действия человека, наличия в этом результате прямого (осознаваемого) и побочного (неосознаваемого) продуктов. Эта неоднородность — прямое следствие неоднородности структурной организации психического.

Прямой продукт действия отвечает сознательно поставленной цели и может быть непосредственно использован в сознательной организации последующих действий (осознаваемый опыт). Побочный продукт возникает помимо сознательного намерения, складывается под влиянием тех свойств предметов и явлений, которые включены в действие, но не существенны с точки зрения сознательно поставленной цели.

Для характеристики побочного продукта воспользуемся простейшим примером. Лежащие на столе листы бумаги сдувает ветер. У работающего за столом возникает потребность прижать их. Используется первый попавшийся под руку предмет: книга, пепельница и т. п. Проделав в таких условиях нужное действие, человек нередко не может отдать себе отчет в том, каким именно предметом он воспользовался, какое точно место занял предмет на прижатом им листе бумаги (т. е. в том, что составляет побочный продукт). В словесном отчете вычленяются лишь некоторые свойства предмета (объем, масса), существенные с точки зрения цели данного действия (т. е. того, что составляет прямой продукт). Равным образом человек не может непосредственно использовать побочный продукт в сознательной организации последующих действий. Непосредственно этот продукт выступает лишь в объективно зафиксированном результате предметного действия — в преобразованиях объекта. Однако специальное экспериментальное исследование, опирающееся на метод, открывающий возможность психологического проникновения в область непосредственно не отображаемых явлений (метод анализа результата предметного действия), показало, что побочный продукт существует не только в преобразованном объекте. Данное преобразование фиксируется — психически отражается (но не входит в состав осознаваемого субъективного отражения) и субъектом (на базальном уровне, не включенном в надстроечно-базальную систему), и при известных условиях оно может принять участие в регуляции последующих действий (неосознаваемый опыт).

Как мы уже говорили, ситуацию творческой задачи интеллектуально развитый решающий обрабатывает, прежде всего используя сознательно организованный опыт. Но для решения творческой задачи такого опыта недостаточно. И это порождает потребность в новом знании. В ходе конкретной деятельности возникает другой опыт — неосознаваемый. Этот опыт иногда содержит в себе ключ к решению творческой задачи. Неосознаваемый опыт и проявляется в удачный момент в виде неожидаи-

193

ной «подсказки», ведущей к интуитивному решению. Используя побочный продукт, решающий «взбирается по лестнице» структурных уровней психологического механизма интеллекта.

На низшем пределе этого механизма знаковые модели применительно к побочным продуктам вообще не функционируют. Формирование таких продуктов возможно лишь при опоре на предметы-оригиналы. Производство побочных продуктов не осознается, контролируется исключительно предметами-оригиналами. Оценка эффекта использования побочного продукта эмоциональна. На следующем уровне побочный продукт «проникает» во внутренний план (все представленное во внутреннем плане осознано и может быть выражено в форме знаковых моделей). На третьем уровне во внутренний план «проникает» и соответствующий эффекту использования побочного продукта способ. В контроль и оценку включаются представления. Побочный продукт преобразуется в прямой. В дальнейшем дифференцируется способ действия, приводящий к преобразованному продукту (теперь он уже может быть выражен в знаковой форме): кверху идет операция, книзу — соответствующее ей средство действия — навык. Контроль и оценка становятся все более логичными. Роль представлений и эмоций в том и другом ограничивается. Наконец, наметившаяся тенденция полностью развертывается. Контроль и оценка становятся всецело логическими. Пробы и ошибки свертываются. Решение опирается на логический анализ и синтез структуры задачи.

Таким образом, процесс интуитивного поиска не осознается. Вначале осознается лишь сам факт удовлетворения потребности. Поэтому интуитивное решение и выступает как неожиданное, как то, что называли «инсайтом», «озарением» и т. п. Интуитивное решение всегда предшествует логическому. Этот феномен давно известен психологии творчеспа, хотя и оставался долгое время непонятным. Логическое решение творческой задачи возникает лишь на базе интуитивного, т. е. тогда, когда задача фактически уже решена. Логическое решение побуждается потребностью передать интуитивно найденное другому человеку, обосновать, доказать правомерность такого решения, использовать его для решения более сложной однотипной задачи и т. п. Здесь и возникает необходимость выразить решение в языке, вербализовать его, а иногда и формализовать, иначе говоря— оформить логически.

Таким образом, решение творческой задачи можно расчленить как бы на две основные фазы: 1) фазу интуитивного поиска и получения интуитивного эффекта, интуитивного решения (т. е. ту фазу, которую в прошлом иногда называли «психологическим» решением) и 2) фазу его вербализации, формализации (т. е. ту, которую соответственно связывали с «логическим» решением). Фаза вербализации и формализации — «логического» решения — относительно подробно изучена в психологии. Однако

194

про фазу интуитивного поиски, интуитивного решения этого сказать нельзя. Сам феномен «побочного продукта» до сих пор нередко подвергается сомнению. Поэтому мы и считаем целесообразным специально подчеркнуть экспериментальную обоснованность реальности такого феномена. Как уже упоминалось, его детальное экспериментальное обоснование дано автором в другой работе (1960). Здесь мы воспроизведем лишь «принципиальную схему» такого доказательства.

Рассмотрим с этой целью одну из многочисленных экспериментальных ситуаций, описанных нами в «Психологии творческого мышления» (1960).

Интеллектуально развитому испытуемому даются картонные планки с нанесенными на них линиями (рис. 9, а), панель со

Рис. 9

шпильками (рис. 9, б) и словесно формулируется задание: надеть планки на шпильки так, чтобы концы линий, нанесенных на планках, совпали друг с другом. Действуя согласно инструкции, испытуемый довольно быстро находит решение и выявляет рисунок («овал», рис. 9, в). Объективно зафиксированный в данном случае результат психологически имеет двойственную характеристику. Та его часть, которая выступает в виде рисунка, образовавшегося из нанесенных на планках линий, отвечает поставленной цели и соответствует прямому продукту. Та же част:,, которая выступает в виде треугольника, образованного планками, возникает вне прямой зависимости от достижения поставленной цели, оказывается побочным продуктом. Испытуемый придает планкам именно такое расположение без сознательного намерения, хотя при правильном выполнении задания оно объективно неизбежно. Конкретные особенности используемых предметов чедут испытуемого к образованию треугольника.

195

Выполнив задание, любой из интеллектуально развитых испытуемых способен затем воспроизвести по памяти содержание полученного прямого продукта в ответ на прямо поставленную словесную инструкцию, например: «Вспомните и начертите рисунок, выявленный в итоге расположения планок». Сомнения в том, что данная часть результата действия отчетливо представлена во внутреннем плане, осознана, не возникает.

Однако то же самое нельзя сказать относительно побочного продукта. Уже в самых обычных условиях опыта более половины (из десяти) испытуемых не способны дать правильный ответ на прямую словесную инструкцию: «Вспомните, как лежали планки, когда задание было выполнено, дайте чертеж расположения планок», т. е. они не способны охарактеризовать по памяти объективно зафиксированное ими содержание побочного продукта.

Более того, причина относительно высокого процента воспроизведения содержания побочного продукта «в самых обыкновенных условиях» была нами обнаружена и устранена. Этой причиной оказались неучитываемые в опытах ориентировочно-исследовательские реакции испытуемых на новизну лабораторной обстановки, используемых в опытах предметов и т. п.

Такого рода реакции особенно обостряются у людей, участвующих в опытах впервые. Как правило, эта категория испытуемых проявляет повышенный интерес ко всем деталям опыта и создает себе тем самым массу всякого рода неучитываемых экспериментатором установок. При использовании сложно построенных экспериментальных заданий непредвиденные ориентировки, не имеющие единой целевой организации, не вносят в опыт существенных изменений. Однако при простых (в познавательном отношении) заданиях они могут нарушить весь замысел эксперимента, завуалировать проявление ожидаемых фактов. Нами было выяснено также, что непредвиденные ориентировки на новизну, возникающие на уровне внешнего плана действий, о которых можно было судить только по движениям испытуемых, обычно не осознавались и не нарушали необходимой для нас чистоты фактов. Но если такая ориентировка возникала у испытуемого в момент затруднения при выполнении задания и в результате использовалась как один из возможных способов действия, она осознавалась и могла нарушить весь дальнейший ход опыта.

Для устранения подобного рода ориентировок их надо было затормозить у испытуемых еще до начала основных опытов. Испытуемые должны были привыкнуть к обстановке эксперимента и постепенно отказаться от всякого рода несуразных установок (чаще всего, например, от установки на то, что подлинная цель эксперимента — сделать вывод об интеллектуальном развитии, интеллектуальной одаренности испытуемого и т. п.). Для этого испытуемых следовало ознакомить с используемыми пред-

196

метами, с общим замыслом эксперимента, прежде всего с тем, что он не связан с определением индивидуальных способностей, не раскрывая при этом, конечно, ни в какой мере подлинного содержания используемых заданий и конкретного смысла опыта. В описываемых условиях особенно важно было затормозить ориентировочно-исследовательские реакции на форму расположения планок. Достигалось это так. Еще до начала основных опытов испытуемый должен был сложить от пяти до восьми рисунков, образующихся нанесенными на планках линиями. Для каждого рисунка был особый набор планок. Все наборы отличались друг от друга количеством, формой и расположением планок при правильном составлении рисунка.

Постоянная смена наборов приводила к тому, что ни одна из возможных побочных ориентировок на форму расположения планок в последующем ходе опыта не приобретала значения — не подкреплялась. В конце, концов ориентировочные реакции на форму расположения планок угасали. Это было очевидно из последующего опроса отдельных испытуемых относительно формы расположения планок: некоторые испытуемые могли дать кое-какие сведения по первым наборам планок, но касательно последних наборов никто из них ничего определенного сказать не мог.

В дальнейших опытах там, где это было необходимо, ориентировочные реакции на лабораторное оборудование всегда предварительно затормаживались.

Таким образом, поскольку при воспроизведении результата предметного действия в ответ на прямой словесный вопрос воспроизводится только его прямой продукт, можно утверждать, что побочный продукт во всяком случае не представлен во внутреннем плане действий.

Для доказательства представленности побочного продукта во внешнем плане действий, на базальном уровне, не включенном в надстроечно-базальную систему, т. е. в форме первичной, изобразительной модели, был проведен обширный цикл опытов, центральное место в которых занимала проблема воспроизведения побочного продукта в ответ на непосредственные воздействия, т. е. на уровне внешнего плана действий, не опосредствованного внутренним планом, иначе говоря, на базальном уровне взаимодействия субъекта с объектом, не включенном в надстроечно-базальную систему. В этих опытах мы достигли того, что испытуемые, не способные дать словесный или графический отчет о характере расположения планок, все же верно воспроизводили их положение, непосредственно раскладывая те же самые планки в перевернутом виде, т. е. без опоры на фрагменты рисунка (Пономарев, 1960).

В ходе дальнейшего развития метода анализа результата предметного действия в той же работе нами было использовано множество других методических приемов, подтвердивших

197

Рис. 10. «Полнтнпная панель»

реальность психического отражения побочного продукта. Воспроизведем общее содержание некоторых из этих опытов. .

Испытуемому предлагалась «политипная панель» с «калиброванным» набором планок (рис. 10). Надо было надеть планки (рис. 10, б) на шпильки и цилиндры (рис. 10, а) так, чтобы ни один цилиндр и ни одна шпилька не остались незанятыми. При этом необходимо соблюдать следующие условия. После того как положена первая планка, следующую нужно положить так, чтобы ее отверстие, обведенное кружком (рис. 10, б), совпало с таким же отверстием ранее положенной планки. После этого к свободному «онцу первой планки прикладывать уже ничего нельзя; третью планку надо прикладывать к свободному концу второй планки и т. д. до конца. Для упрощения задания первую планку, все отверстия которой равного диаметра, надевал экспериментатор. Остальное проделывал испытуемый сам ,7.

Как показали наблюдения, прослушав внимательно инструкцию, испытуемый сравнительно легко выполнял задание. Довольно скоро он находил простой и надежно ведущий к успеху прием: брал одну из планок, сличал ее отверстия с рядом шпилек и цилиндров. Если эту планку не удавалось приладить, она откладывалась в сторону и пробовалась следующая и т. п. Через несколько минут задание оказывалось, таким образом, выполненным. Планки располагались так, как это изображено на рис. 10, в (предварительно было установлено, что при заданной организации деятельности порядок и форма расположения планок оказываются на положении побочного продукта).

Затем испытуемому надо было пройти лабиринт, оптимальный путь по которому точно копирует порядок и форму итогового расположения планок в предшествующем задании (рис. 11, а). Лабиринт состоит из 16 кружков, соединенных проходами. Из каждого кружка есть 8 возможных путей, большинство из которых закрыто преградами, расположенными в середине пути между кружками. Свободным остается лишь один, оптимальный, путь. Во время опыта лабиринт закрывался большим кругом (рис. И, б), в центре которого — отверстие, открывающее лишь незначительную часть лабиринта: какой-либо один из кружков и начало путей из него. Испытуемого по особой таблице (часть лабиринта) знакомили с общими контурами лабиринта и условными знаками, обозначающими преграды. Затем через отверстие круга ему указывались на лабиринте исходная и конечная точки пути (изображены на рис. 11, а кружком и треугольником), который предстояло пройти. И, наконец, диктовались условия задачи: перемещая отверстие круга, пройти лабиринт из исходной точки в конечную.

17 Усложнение условий данной задачи по сравнению с предшествующими оправдывалось тем, что это давало возможность работать с испытуемыми без предварительного торможения ориентировочных реакций на новизну лабораторной обстановки.

199

Рис. П. «Лабиринт»

Рис. 12. «Монотипная панель»

Если в обычных условиях, проходя лабиринт, испытуемые совершают по 70—80 ошибок, то при прохождении лабиринта непосредственно после выполнения задания на «политипной панели» с «калиброванными» планками число ошибок у многих испытуемых не превышало 8—10. Это число падало до 4—5, когда упомянутое задание выполнялось до прохождения лабиринта неоднократно. Эффект влияния побочного продукта обнаруживался здесь с большой отчетливостью. Но стоило только потребовать от испытуемого объяснить причину выбора того или иного поворота, как число ошибок резко возрастало. Факт этот особенно ярко обнаруживался, когда вопрос ставился примерно на середине пути: в первой половине опыта испытуемый допускал 2—3 ошибки, во второй — до 25—30 (нами было специально установлено, что, опираясь на побочный продукт, испытуемые не могут причинно обосновать свои действия).

Убедиться в том, что успешное прохождение лабиринта в данном случае всецело зависело от опоры на побочный продукт, можно было и другим способом: дать испытуемому «по-

200

литипную панель» повернутой на 180°, а лабиринт — в обычном положении. Эффект влияния побочного продукта при этом полностью исчезает. Исчезает он и в том случае, если между выполнением предварительного задания и прохождением лабиринта вклинить какое-либо индифферентное задание, или просто значительно растянуть этот промежуток во времени, или т. п.

Интересные события развертывались и тогда, когда выполнение задания на «политипной панели» с набором «калиброванных» планок объединялось с решением задачи, условия которой легко понять по рис. 12. Форма данной задачи близка к форме предшествующего задания (инструкции аналогичны). Однако в задаче убраны ориентиры, ведущие к решению. Сама же по себе она настолько трудна и сложна, что ее можно отнести к разряду «практически не решаемых». Для данной задачи гарантировано во всяком случае то, что в течение 30 минут (т. е. за то время, которое затрачивается на ее решение в наших опытах) ее не решит ни один человек (действуя индивидуально). Приведем выдержки из протокола одного из опытов.

На столе перед испытуемым «политипная панель» с соответствующим ей набором «калиброванных» планок. Планки разложены параллельно одна к другой в той последовательности, в которой они должны использоваться при травильном выполнении задания.

Испытуемому зачитывается инструкция. Экспериментатор спрашивает, понятно ли задание, дает некоторые дополнительные разъяснения. Затем, как бы поясняя, как надо действовать, надевает первую планку и просит испытуемого продолжить выполнение задания.

Испытуемый берет следующую планку, правильно размещает ее на панели. Третью лежащую по порядку планку он откладывает в сторону и долго безуспешно манипулирует со всеми остальными. Нужную он отложил и не обращает на нее внимания.

Эксп.: Обратите внимание, у вас есть еще одна планка, которую вы до сих пор не испробовали.

Испытуемый берет указанную планку и верно прилаживает ее.

Далее решение идет без особых затруднений; после нескольких неудачных попыток испытуемый верно прилаживает четвертую планку, а затем — пятую и шестую.

Экспериментатор переворачивает панель и сбрасывает с нее планки. Он вновь раскладывает планки на столе параллельно друг другу в том порядке, в котором они должны быть использованы при правильном решении задачи.

Эксп.: В прошлый раз вы упустили из внимания одну из планок и поэтому сделали много ненужных ошибок. Постарайтесь выполнить это задание еще раз, теперь уже без такого количества ошибок.

201

Испытуемый начинает прилаживать планки. Теперь он использует их по порядку. Однако, накладывая третью планку, он вновь избирает для нее ошибочное направление. Планка не надевается. Испытуемый берет следующую и пытается приладить ее. Не получается. Тогда он вновь обращается к отложенной планке и после нескольких примериваний верно прикладывает ее. В дальнейшем допускается еще несколько незначительных ошибок, но в целом задание выполняется довольно легко.

Панель убирается. Планки с нее удаляются и убираются.

После этого на стол вновь кладется та же самая панель. Рядом экспериментатор раскладывает набор планок, все отверстия которых имеют одинаковую ширину, равную диаметру наибольшего отверстия «калиброванного» набора. Эти планки также кладутся параллельно одна другой.

Эксп.: Выполните теперь то же самое задание, пользуясь вот этим (указывает на лежащие планки) набором планок.

Испытуемый берет первую попавшуюся планку, смотрит на нее, сличает ее с панелью.

Исп.\ Как же я это теперь сделаю? Ведь все планки почти одинаковые. Чем же я буду пользоваться? Нет. Эта задача очень трудная, и мне ее не решить.

Эксп.: Давайте все-таки попробуем. Вы будете рассказывать о том, что у вас получается. Ну, а если будет необходимо, я вам помогу (вновь накладывает первую планку и обращается к испытуемому). Ну, а теперь продолжайте.

Исп.: Что же, попробуем (он правильно прикладывает следующую планку и смотрит на то, что получилось). Поехали в бок.

Эксп.: Дальше. Попробуйте вот эту планку (планка указывается экспериментатором правильно).

Исп.: Длинная! За панель!

Испытуемый, видимо, вспоминает, что длинная планка выходила за границы панели, и правильно прилаживает эту планку. Вновь рассматривает полученный результат.

Исп. (рассматривая панель и оставшиеся планки): Кверху! По диагонали! (Он верно выбирает длинную планку и правильно прилаживает ее.) А теперь — поперек! (Правильно прилаживает предпоследнюю планку.) Ну что же, теперь остается всего одна, положим ее на то, что не занято. Получилось? Получилось! Я никак не думал, что это у меня выйдет. Не было никакой уверенности.

Экспериментатор снимает планки, убирает «политипную» панель, раскладывает на столе (без соблюдения какой-либо определенной последовательности) тот набор планок, который только что использовал испытуемый. Достает из стола «монотипную» панель.

Эксп.: Теперь решите эту же задачу, но уже используя другую панель.

202

Исп.: Опять новая трудность. Здесь даже все столбики одинаковые.

Эксп.: Не смущайтесь. Ведь в прошлый раз у вас тоже не было уверенности в успехе. Однако вы справились с заданием. Решайте. (Правильно накладывает первую планку.)

Исп.: Что ж, буду вспоминать... Поехали вбок. (Накладывает вторую планку.) В самый низ, за панель. (Накладывает третью планку.) Используем правило диагонали... Да, это было именно так. (Накладывает четвертую планку.) Опять вбок? Попробуем! Получается. Эту я снова клал по диагонали. Готово!

В результате многократной постановки аналогичных опытов было выяснено, что решение задачи в описанных условиях может быть получено лишь при минимальных сдвигах в сенсорной основе: задача не решалась, если ее постановка предварялась только выполнением задания на «политипной» панели с набором «калиброванных» планок^ т. е. не опосредствовалась действиями на этой панели со вторым набором планок (все отверстия которых имеют одинаковую ширину). Разрушения полноты непосредственной сенсорной основы по ходу решения задачи также исключают решение. Например, в некоторых опытах, после того как испытуемый правильно располагал на «монотипной» панели вторую и третью планки, экспериментатор снимал их с панели и просил испытуемого доводить решение до конца, не обращая внимания на отсутствие правильно положенных планок (экспериментатор говорил: «Предположим, что эти планки лежат на своих местах»). Такое видоизменение приводило к резкому нарушению хода действий и исключало достижение решения.

Не представляло, наконец, большого труда путем определенной переорганизации деятельности испытуемого в ситуации исходного задания добиться того, чтобы порядок и форма расположения планок в итоге его выполнения выступили как прямой продукт, и сравнить затем общие особенности ориентировок (опирающихся на побочный и прямой продукты) в ситуациях последующих задач. Эти особенности оказались столь резко различными, что реальность психического отражения побочного продукта, его отчетливая выраженность перестали вызывать какое-либо сомнение.

Таким образом, опираясь на побочный продукт, испытуемый действует, не имея какого-либо замысла, логически обоснованного плана. Необходимые очередные сигналы к дальнейшим действиям возникают в результате предшествующих действий, смысл которых определяется контекстом предметной ситуации.

Мы полагаем, что описанные опыты дают возможность наглядно демонстрировать в чистом, ярко выраженном виде то событие, которое с полным правом можно назвать интуитивным мышлением. Здесь оно удачно отчленено от логического (с которым тесно связано в обычных условиях), дано в нерече-

203

вой и безобразной форме 18. Такое мышление не дает (при его познавательной оценке) отображения причинных связей. По отношению к субъекту оно представляет собой только тончайший анализ ситуации, но не подлинный ее синтез. Вернее, синтез здесь возникает только в объекте, преобразованном субъектом. Этот синтез, развертываясь объективно, не отражается еще в должной мере субъективно. Действие и объект оказываются слитыми воедино.

Вместе с тем в этих же опытах наблюдаются и моменты последующего включения интуитивного, сугубо базального мышления в надстроечно-базальную систему. Как это видно из приведенного протокола, результаты интуитивных действий, достигая успеха, обретают речевое оформление, вербализуются. Это наглядно обнаруживается при наблюдении за поведением испытуемого в ходе раскладывания на «политипной» панели набора планок «монотипной панели». Многие испытуемые постоянно сопровождают удачный результат прикладывания планки словесными замечаниями, как бы приговаривают: «Поехали вбок!», «Длинная — за панель!», «Кверху—по диагонали!», «Поперек!», «Опять вбок» — и т. п. Вербализации способствуют изменяющиеся условия задачи. Средства, которые определяли в какой-то степени способ взаимодействия в исходной ситуации, а следовательно, и цель деятельности испытуемого, в новой ситуации изменяются. Это приводит к разрушению сложившейся цели. Надстроечно-базальная система освобождается от нее, что и обеспечивает изменение направленности активности, которая теперь определяется событиями, развертывающимися в чувственной сфере.

Функция надстроечно-базальной системы на этой ступени состоит, следовательно, в вербализации результатов действий, которые перед этим организуются на базальном уровне. Результаты интуитивного мышления играют решающую роль, когда после действий со вторым набором планок на первой панели испытуемый обращается к решению задачи на второй панели. Здесь уже предметным действиям могут предшествовать действия, специфические для внутреннего плана, приводящие к формированию полноценного представления о будущем результате предметного действия. Экспериментальные данные показывают, что в этих условиях испытуемые способны восстановить в представ-

Строго говоря, любое мышление развитого человека, как мы это уже говорили, представляет единство интуитивного и логического. Чисто интуитивное и чисто логическое — это только абстрактные пределы мышления, рассматриваемого в его психологическом аспекте. Вместе с тем в одних психологических формах мышления преобладает тот фактор, который мы описываем как интуитивный предел, в других — тот, который описывается как логический предел. С такой оговоркой мы и употребляем понятия «интуитивное мышление» (здесь интуитивный фактор преобладает) или «логическое мышление» (преобладает логический фактор).

204

лении схему расположения планок (хотя еще с большим трудом и далеко не во всех случаях).

Существенные различия психологических форм мышления отчетливо обнаруживаются особенностями ориентировки в ситуации в зависимости от того, на какую часть субъектного результата предшествующего действия эта ориентировка опирается.

Опираясь на надстроечно-базальную модель ситуации, испытуемый проявляет уверенность в успехе решения задачи. Ход мышления в одних случаях вообще не зависит от непосредственно чувственной основы в целом, в других — от ее деталей и особенностей расположения элементов в пространстве. Ориентируясь в ситуации посредством логического мышления, испытуемый всегда способен дать правильный отчет о своих действиях, причинно обосновать их. Успех ориентировки в данном случае не зависит ни от числа повторений предварительных действий, ни от интервала времени, который разделяет «задание» и «задачу».

В отличие от этого ориентировка в ситуации средствами интуитивного мышления, опирающегося на базальные модели, имеет совершенно иную характеристику. При такого рода ориентировке у испытуемого отсутствует какая-либо уверенность в успехе решения задачи. Ориентировка возможна лишь при опоре на непосредственно чувственную основу. Деформация элементов этой основы в ходе опыта или изменение их пространственного расположения приводят к резким нарушениям ориентировки. Испытуемые не могут причинно обосновать свои действия; более того, необходимость такого обоснования нарушает нормальный ход деятельности. Успех интуитивного мышления оказывается зависимым от числа повторений выполнения «задания» и от времени, разделяющего предъявления «задания» и «задачи». Ориентировка разрушается, если этот интервал оказывается продолжительным; она разрушается также и в том случае, когда между «заданием» и «задачей» вклинивается какая-либо достаточно сложная третья индифферентная задача.

Полученные в ряде опытов факты воспроизведения побочного продукта только во внутреннем плане, без непосредственного обращения к вещам-оригиналам (а также ряд фактов, с которыми мы познакомимся позднее), указывают на то, что субъектные модели сами по себе могут выступать и при определенных обстоятельствах выступают в функции вещей-оригиналов (в аналогичной функции могут выступать и знаковые модели).

В наиболее резкой форме субъектная модель выступает в функции вещи-сфигинала в сновидениях, где базальные модели проявляются как субъективные представления (в норме аналогичные явления имеют место и при других случаях — например, персеверирующие образы и т. п.). Именно это обстоятель-

205

ство лежит в основе кажущегося нарушения природных законов, которое так часто свойственно содержанию сновидений.

Тот факт, что в функции оригиналов могут выступать психические модели, может быть положен в основу психологической интерпретации эмпирических понятий «воображение» и «фантазия». В воображении субъект, работая с моделями, придает им функцию оригиналов, отдавая себе в этом полный отчет. Фантазия начинается там, где этот отчет ослабляется до допустимого минимума.

Такова схематическая характеристика центрального звена психологического механизма творчества.

Опираясь на эту характеристику, мы приобретаем возможность сформулировать психологический критерий творческой деятельности, пригодный, во всяком случае, применительно к созиданию тех новых знаний, которые с полным правом можно назвать творческими: потребность в таком знании возникает на высшем структурном уровне организации творческой деятельности; средства к удовлетворению данной потребности складываются на низших структурных уровнях; включаясь в функционирование высшего уровня, эти средства приводят к возникновению нового способа взаимодействия субъекта с объектом, что и влечет за собой появление нового знания.

Говоря иначе, ход удовлетворения потребности в новом знании всегда предполагает интуитивный момент, вербализацию и формализацию его эффекта; то знание, которое с полным правом можно назвать творческим, не может быть получено непосредственно путем логического вывода.

Интуитивный момент при этом понимается нами как момент познавательной деятельности, протекающей на базальном уровне. Здесь деятельность непосредственно контролируется предметами-оригиналами (в функции которых могут выступать и модели). Этот момент противопоставляется логическому структурному уровню организации познания, представленному системой знаковых моделей.

Абстрактно-аналитический подход показывает, что логическое— продукт не только психического, но и социального взаимодействия. Логическое — элемент общественно-исторического опыта — специфическое объективное средство ориентирования человека в модельной ситуации. Особенность интуитивного момента состоит в том, что здесь непосредственный контакт с предметами-оригиналами исключает необходимость опоры на законы логики, без чего нельзя обойтись при познавательных действиях, направленных на модели, выступающие в специфической для них сигнальной функции.

Чаще всего интуитивный момент вкраплен в сознательно организованное действие. Но он не направляется целью, а возникает помимо намерения как побочный продукт, складывающийся в результате влияния на протекание действия тех свойств

206

вещей, которые не существенны с точки зрения цели. В раз-сматриваемом случае этот момент и «снимает» с ситуации то, что объективно содержит в себе ключ к решению творческой задачи, создавая тем самым возможность к обогащению сознательно организованного опыта.

Однако интуитивный момент сам по себе еще не есть научное творчество, взятое в его психологическом аспекте. Эффект интуитивного момента должен быть осознан, вербализован, а иногда и формализован средствами логического мышления.

Интуитивный момент и формализация его эффекта выступают, таким образом, как творческое мышление, являясь центральным звеном психологического механизма творческой деятельности.

Признание этого дает возможность направленного выявления и анализа других элементов психологического механизма творчества. Эти элементы связаны со специфическими для того или иного вида деятельности способностями, с качествами творческой личности и широким комплексом условий эффективности творческого труда. Все эти элементы могут рассматриваться и анализироваться как различные факторы, способствующие нахождению интуитивного решения, его вербализации и формализации. Это и есть вместе с тем принцип построения психологии творчества, системы психологических знаний о творческой деятельности.


Разделы:Скорочтение - как читать быстрее | Онлайн JS тренинги - работа на мобильном | Тест скорочтения - проверить скорость | Проговаривание слов и увеличение скорости чтения | Угол зрения - возможность научиться читать зиг-загом | Концентрация внимания - отключение посторонних шумов Медикаментозные усилители - как повысить концентрирующую способность мозга | Запоминание - Как читать, запоминать и не забывать | Курс скорочтения - для самых занятых | Статьи | Книги и программы для скачивания | Иностранный язык | Развитие памяти | Набор текстов десятью пальцами | Медикаментозное улучшение мозгов | Обратная связь